Семён Школьников Документальный фильм о Борисе Вильде, жившем в Фонтенэ-о-Роз, «Я готов, я иду» эстонского кинорежиссера Семёна Школьникова
Семён Школьников родился 14 января 1918 года в Москве, его мать была актрисой; скончался в Таллине 27 июля 2015 года. Любил кино с детства, с 1934 года работал на студии новостей в Москве. Много путешествовал, фотографировал и снимал: строительство канала Москва-Волга, первый советский ледокол в Арктике, а также в Средней Азии и на Новой Земле. В 1939 году, став ассистентом, Школьников работал по заданию командования Красной Армии. В 1940 году он был призван на военную службу, ранен в 1941. В 1942 году участвовал в освобождении Калинина и Ржева и вновь получил ранение. Член КПСС с 1945 года, награжден орденом Красного Знамени и медалью 1-й степени "Партизану Отечественной войны". После войны Семён Школьников работал оператором и режиссёром Центральной киностудии документальных фильмов. В 1946 году поселился в Таллине, где с 1948 года работал на киностудии "Таллинфильм". Там он снял несколько документальных фильмов (один из которых, в 1967 году, о Борисе Вильде - "Я готов, я иду"). В 2005 году Семён Школьников представил свою кандидатуру на выборах в Таллинское городское собрание, но не был избран. В 2007 году, в возрасте 89 лет, стал депутатом муниципального управления города Таллина. Похоронен на кладбище в Пярнамяэ.

Вот от этой маленькой площади, от которой отходит столько улиц, от неё начинается и улица Бориса Вильде. Вообще говоря, раньше, сразу после войны, его именем хотели назвать площадь Трокадеро, в самом центре Парижа, но вдова Вильде была против: ей казалось, что это нескромно. В вестибюле Музея Человека - вон, видите, там, справа, на мраморной доске выбиты слова из наградного приказа генерала де Голля: «Вильде, выдающийся пионер науки, целиком посвятил себя делу подпольного Сопротивления 1940-го года. Будучи арестован чинами гестапо и приговорён к смертной казни, явил своим поведением, во время суда и под пулями палачей, высший пример храбрости и самоотречения». Это не просто официальная дань памяти. Люди, которые работают в Музее сейчас, говорят и думают о нём, как о живом!

Или вот недавно в Москве собрались участники Сопротивления, сражавшиеся в отрядах МАКИ. И они тоже говорили о Борисе Вильде так, будто он жив. В эстонском городе Тарту открыли мемориальную доску на его школе, и там его тоже помнят очень многие.  Для самых разных людей его жизнь стала уроком, примером, напоминанием о том, ЧТО ТАКОЕ человеческое достоинство, о том, что борьба с несправедливостью, насилием не только право, но и долг каждого из нас.

« Так он весёлый мальчик был, сильный и здоровый.  Это уже давно было. Сколько же ему теперь лет.. 58 лет, наверное, ему, много…   Детство-то у него было такое весёлое, радостное. В школе, там все восхищались. В котором-то классе он, кажется, в пятом, писал поэму. А вот поэма эта и потерялась.  «Букашин» - пародия на «Евгения Онегина». Там он писал о школьной жизни, о директоре. Я даже не читала, потому что девчонки там утащили эту поэму и так и не вернули ему».

Мария Васильевна Вильде смогла рассказать нам не так уж много, потому что сама она потеряла связь с сыном ещё до войны.  Но когда мы уже совсем было собирались уезжать из Риги, она вдруг вспомнила, что вот в Тарту живёт Valmar Adams, читает там в университете русской литературы, и посоветовала нам непременно его повидать.

«Вы спрашиваете у меня, как я познакомился с Борисом Вильде?  Да, он пришёл ко мне со своими стихами.  Этакий голубоглазый гимназист, в тяжёлые дни безработицы, когда ему нужно было завоевать место в жизни. Стихи его мне показались ученическими, но сам парень мне понравился.  В нём было что-то такое от Лермонтова, это какой-то современный Печорин и, как мы знаем, впоследствии он действительно стал самым настоящим героем нашего времени. Ходили купаться здесь, к речке Эмаёки, купались там, где не было людей, где казалось опаснее. Мы были романтиками».

Борис Вильде на первый взгляд ничем не отличался от других тартусских гимназистов, разве что немного быстрее других решал сложные математические задачи, разве что почти никогда не проигрывал в шахматы. Он вообще не любил проигрывать, это было не в его характере. Только самые близкие друзья знали, что по вечерам он читал политическую литературу, слушал советское радио. Здесь, в этом доме, он принимает решение бежать в Советский Союз.

«Тогда была такая мода, одно время была мода в Америку бежать мальчишкам, а тогда было  настроение у них  в Советскую  Россию  ехать. Он и поехал  этим, не поехал, а лодку  какую-то там у одного забрал в долг, ну и потом поехал. Озеро благополучно, кажется, часть, проехал, а потом вдруг буря настала, и он чуть не погиб. И вот он пришёл ко мне обратно. Тогда его, через некоторое время, извольте  радоваться, отправили в Кохтла-Ярве, где сланец разрабатывают.  Там ужасно, дымно, пыльно, но а что там делать, там работа-то ещё в то время только начиналась разработка, работы мало, там ещё только пьянствовать бы научился». Он хотел учиться, но платить за обучение было нечем. Он хотел работать, но после неудачного побега в Советский Союз его занесли в списки неблагонадёжных. И Борис Вильде уезжает искать счастья в Европу.

«Дорогая мамочка!
Пишу, благо есть деньги на марку. Ночевать пока что приходится в ночлежке Армии Спасения. Последний месяц прирабатывал носильщиком, раскрашивал рекламные плакаты, переписывал ноты. Газета «Руль» напечатала мою повесть, обещают кое-что заплатить, но едва ли. Здесь дикие спектакли демонстрации национал-социалистов с битьём стёкол. Держу про запас последний выход: наняться во французский Иностранный Легион».

Два года в Германии, два года бездомной, полуголодной жизни. Потом Борис перебирается во Францию. Первое время здесь ему приходится нелегко. Он служит в страховом обществе, в маленькой уличной фотографии, даёт уроки, печатает под псевдонимом «Дикой» несколько стихотворений.  И вот тут ему впервые по-настоящему улыбается счастье: он начинает учиться в Сорбонне.  У него оказываются необыкновенные способности к языкам.  Его работы по этнографии привлекают внимание крупных учёных. Ещё несколько лет, и он становится сотрудником знаменитого Музея Человека.

Эти экспонаты Вильде привёз из своей экспедиции в Эстонию. Они выставлены на стендах Музея и сейчас. В те годы он был особенно увлечён изучением народности Сету: может быть потому, что это связывало его с Эстонией, с Родиной.  С горячностью и неутомимостью, которые были свойственны ему во всяком деле, он собирает их своеобразные яркие костюмы, записывает их песни, фотографирует, наблюдает.

Молодой учёный и поэт быстро становится своим на Монпарнасе среди писателей, поэтов, художников. Одним из близких его друзей был в те годы Владимир Брониславович Сосинский. Мы встретились с ним и его товарищем по Сопротивлению Игорем Александровичем Кривошеиным в Таллине. Первым поделился своими воспоминаниями о Борисе Вильде Владимир Брониславович Сосинский.
«Помню хорошо наше первое знакомство с ним. Мы сидели за столиком таверны Монпарнас и он, выделяя ритм и даже как бы напирая зубами на каждое слово, читал своего любимого поэта:

Ну что ж, попробуем
Огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля.
Земля плывёт,  мужайтесь, мужи.
Как плугом океан деля,
Мы будем помнить и в литейской стуже,
Что десяти небес нам стоила земля.

И вот, когда так безоблачна была его жизнь в Париже, грянула война. Мы все трое оказались, именно те, которые сидели обычно за одним и тем же столиком в таверне Монпарнас или в кафе Allizi, мы оказались все во французской армии. И вот между нами возникла очень оживлённая переписка. У меня сохранились эти письма, не все, но некоторые из них. И вот я хочу прочесть отрывочек небольшой из первого письма, которое я получил с фронта.

«На днях Вильде сбил самолёт. Конечно, это счастливая случайность, но у Вильде в самой судьбе такие счастливые случайности, такие удачи, как и в его этнографических трудах для Музея Человека, так и всюду и во всём суждено ему быть победителем».

После разгрома французской армии мы все, кто остался в живых, попали в плен к немцам. Борис Вильде, переодевшись в немецкий мундир, бежал из плена и снова появился в Париже. Но меня в Париже не было, я был в Потсдамском лагере военнопленных, и этот период его жизни лучше знает мой давний друг Игорь Александрович Кривошеин, который много лет провел в Сопротивлении.

«Конечно, я не могу забыть Париж, только что оккупированный, 1940-го года. Магазины и заводы закрыты, улицы пусты, видны только немцы.  Они внешне корректны, но, конечно, уже готовят списки расстрелянных ими арестованных.  В это самое время Борис Вильде пишет своё первое воззвание, я навсегда запомнил его первые строчки.

«Сопротивляться, сопротивляться! Этот крик идёт из нашего сердца, из глубины отчаяния, в которое поверг нас разгром Родины»
Я эти слова услыхал по французскому радио из Лондона, которое трижды повторяло их в своих передачах.
Вильде не только участник, он организатор и вдохновитель подпольной  группы Музея Человека».

Да, Борис Вильде не только участник, он, действительно, организатор и вдохновитель этой подпольной группы. В подвалах Музея Человека он на ротаторе вместе со своим другом и соратником Анатолием Левицким печатает подпольную газету «Резистанс» - Сопротивление. С лёгкой руки Вильде это слово получило своё новое знаменитое значение, значение борьбы народов с фашистскими оккупантами. Вильде распространяет прокламацию «33 совета оккупированным», клеит на общественных зданиях и даже на немецких машинах листовки «Мы все с де Голлем». Он участвует в организации переотправки французских военнопленных и добровольцев к де Голлю в Англию.

«Наконец ему удаётся узнать ценные сведения, и весьма секретные, о строящемся немцами подземном аэродроме и о базе подводных лодок в Сен-Лазер. К несчастью, в группу Музея Человека проник провокатор,  их замечательная деятельность была прервана, все они были арестованы».

Мы приехали в Париж летом 67-го года. Город показался нам сперва каким-то уж слишком спокойным, ленивым, разморённым от жары. Нам казалось, что здесь уже никто не помнит о том, что случилось четверть века назад. Но мы были несправедливы к Парижу.

Мсье Роже говорит: «Возле этого холма, где снова пророс плющ, больше четырёх с половиной тысяч сопротивленцев были расстреляны солдатами СС.  Этот камень символизирует огромную могилу и положен на этом месте как зловещий свидетель казни».

Жюльен Роже, смотритель форта Мон-Валерьен, был первым, кто помог нам в наших поисках. За ним последовали: Игорь Эхенбаум, генеральный секретарь содружества ветеранов эскадрильи Нормандии-Неман, профессор Анри Мишель, руководитель комитета истории второй мировой войны и многие, многие французы, помогавшие нам шаг за  шагом восстанавливать  историю этих дней.

Агнес Умберт, ближайшую соратницу Вильде по  Сопротивлению, мы уже не застали в живых, но нам показали дом, куда Борис пришёл к ней на свою последнюю явку. Это было уже после того, как немцы произвели обыск в Музее Человека. Аресты следовали один за другим, и в эти дни, когда все спасались из Парижа, Вильде приезжает из так называемой свободной зоны. Нужно было продолжать выпуск «Резистанса», чтобы снять подозрение с арестованных. Здесь он передал Агнес Умберт свои последние поручения. Спокойный, лаконичный, он улыбнулся ей на прощание так же безмятежно, как всегда. Через несколько дней фашисты схватили его на улице.

В январе 1942 года в тюрьме Фрэн начался процесс, вошедший в историю Сопротивления под названием «Дело Музея Человека». В камере было холодно, и курить ему не давали. В перерывах между пытками гестапо Борис Вильде пишет свои «Диалоги в тюрьме».

«Тебе 33 года, это прекрасная пора, чтобы умереть. Иисус умер в эти годы, Александр великий, Пушкин был убит 36-ти, Есенин 30-ти лет покончил с собой. Я не хочу уподоблять себя этим людям, но я хочу показать тебе, что другие совершили свою жизнь в этом возрасте, выполнили своё призвание. Ты тоже должен был совершить свою жизнь, выполнить её смысл. И я утверждаю, что ты это сделал. Знаешь  ли ты, в чем смысл твоей  жизни? Оглянись на своё прошлое и ты увидишь, что твоё становление было историй твоего превращения в человека. В 17 лет ты замыкаешься в великом безразличии, никого не любишь: ни жизнь, ни самого себя, не принимаешь ничего всерьёз. Но в  один прекрасный день здание твоего индивидуализма дало трещину. Это началось со встречи с твоей женой. Мало-помалу все человеческие чувства проникли в твою душу: ты узнал стыд, сожаление, самолюбие. Постепенно ты привязывался к людям, к жизни, ты их полюбил. Равнодушному не трудно покинуть этот мир, но ты предпочёл бороться, победить или пасть в  борьбе».

Жaклине Борделэ, Жермэн Тийон и Ивон Одон были членами боевой группы Музея Человека. Они рассказали нам, что в дни суда не было в Париже человека, который оставался бы равнодушным к судьбе Бориса Вильде. Словно разбуженные делом Музея Человека, по всей Франции возникают новые боевые группы. Крупнейшие писатели страны Francois Mauriac и Paul Valery обращаются к властям с протестом против грозящего Вильде смертного приговора. Но фашисты не могли оставить в живых человека, который первым в Европе произнёс слово «Сопротивление».

«Итак, мы знали, что состоялся суд, и они были приговорены, но мы не думали, что злодеяние свершится, мы ещё надеялись на  справедливость. Но, в ночь с 22-го на 23-е февраля 1942-го года, один мой хороший друг, адвокат, позвонил мне и сказал, что ему стало известно, что группа Вильде будет расстреляна на следующий день. Я тут же, ночью, помчалась в Париж, чтобы постараться что-то сделать для их спасения. Была ужасная гололедица, а я всё носилась по Парижу. В моём сознании не укладывалось, что они будут расстреляны, я не представляла себе, что это может свершиться в моем родном Париже. Нельзя ли, думала я, найти какой-нибудь фургон и бросить его наперерез машине, в которой их повезут. К рассвету я уже добралась до горы форта Мон-Валерьен, куда их должны были привезти для казни, но я опоздала. Человек, который работал здесь, неподалёку, видел, когда их вели. Грузовик забраться в гору из-за гололедицы не мог. Тогда их вытолкали из машины и погнали пешком. Их руки были скованы наручниками, они шли, поскальзывались и падали. Надежды больше не было. Тогда мы колебались, стоит ли звонить Ирен Вильде, и мы решили лучше этого не делать».

Ирен Вильде, урождённую Лот-Бородину, мы нашли в её квартире на улице Andre Neille, 4.

«Но так как вы настаиваете, я буду рассказывать о своём последнем свидании с Борисом. Но так как я очень плохо знаю по-русски, я буду рассказывать это по-французски. Это произошло в понедельник, утром. Мне позвонил адвокат и сказал, что я непременно должна получить свидание с Борисом. Я сперва очень обрадовалась, так как уже давно не получала разрешения на свидание, но почему адвокат сказал «непременно», в этом мне почудилось что-то тревожное. Ну, время такое, подумала я. Только потом мне стала ясна его тревога. Ну, я вам расскажу всё по порядку".

"Зима в тот год была очень суровая, в этот день было особенно холодно. Мы встретились в неуютной комнате для свиданий, Борис был спокоен и рад встрече. Мы поговорили о процессе и, удивительно, что и он, и я, мы имели столько надежды, что совсем не волновались. Мы знали, что у нас мало времени, и он всё время торопился сообщить мне имя предателя. Ещё он говорил, что мне надо спасти одну женщину, у которой маленькие дети. Свидание закончилось, и мы расстались. Когда я уже была внизу, кто-то мне сказал: «Ваш муж хочет видеть вас ещё раз». Я опять поднялась в комнату для свиданий, и опять встретилась с Борисом. За эти несколько минут, которые прошли между первым и вторым свиданием, что-то произошло с Борисом. Потом-то я узнала, что ему успели сообщить, что он будет казнён.  А тогда я только на него смотрела: у него волнение, которое не похоже на страх, скорее, радостное волнение. Я видела: он так нежно на меня смотрел, я не слышала, что он говорил, он только меня обнимал, целовал и смотрел на меня каким-то особенным взглядом, понимаете, как человек, который последний раз видит свою жену. Он знал, что это наша последняя встреча, что он идёт на казнь. А утром мне принесли это письмо. Вот оно".

«Простите, что я обманул вас. Когда я спустился, чтобы ещё раз поцеловать вас, я знал уже, что это будет сегодня. Сказать правду, я горжусь своей ложью: вы могли убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. Постарайтесь смягчить известие о моей смерти моей матери и сестре, я часто вспоминал о них и о моём детстве. Передайте всем друзьям мою благодарность и мою любовь. Моя дорогая, думайте обо мне, как о живом, не как о мёртвом. Постарайтесь улыбаться, когда вы получите это письмо, как улыбаюсь я, в то время, как пишу его.  Я готов! Я иду!»

«Да, дети хороши, когда они здоровые, да маленькие. А вот когда у них случается что в жизни, тогда уже приходится и за них страдать, и за себя. Себя-то уж что жалеть теперь…»