Памяти Бориса Вильде Героя французского Сопротивления против фашизма

Сайт Музея Бориса Вильде  в Ястребино - Ленинградская область - Россия

Главная Актуальность Его борьба RESISTANCE В тюрьме В Музей Фото Публикации Публикации Галина Озол 1 Аллья Комиксы Ф.Бедарида М.Блумесон Коллоквиум А. Огенуиз Р. Ковалёва Ленинг Правда М. Манн-Лот Стихи Рига Рутнения Д.Вейён Вестник Энциклопедия Горизонт

ВЕСТНИК РУССКИХ ДОБРОВОЛЬЦЕВ, ПАРТИЗАН И УЧАСТНИКОВ СОПРОТИВЛЕНИЯ ВО ФРАНЦИИ - Второй номер   Париж, 1 февраля 1947.

"Qu'on rende justice a notre souvenir apres la guerre, cela suffit"...

ЗАДАНИЕ второго номера Вестника остается все тем же: почтить память русских людей, погибших в рядах Сопротивления во Франции и выявить настоящее лицо тех, кто боролся с фашизмом в странах, подвергшихся оккупации во время войны.

Первая часть настоящего выпуска посвящена памяти БОРИСА ВИЛЬДЕ и АНАТОЛИЯ РОГАЛЯ-ЛЕВИЦКОГО, и делу "Музея Человека", в Париже. Их имена теперь навек связаны, и всякий, входя в Музей, где они работали, прочтет оба эти имени на памятной доске. Оба погибли во цвете лет, пожертвовав всей своей личной жизнью, своими успехами и научной карьерой; даже само слово Resistance, которое, очевидно, войдет во французскую энциклопедию в новом его значении - родилось в тайной типографии Музея Человека.

Вильде был не только ученый, он был и поэт (псевдоним Дикой), и спортсмен, человек отчаянной храбрости, даже не чуждый известной авантюрности - подлинное дитя нашей революционной эпохи. Левицкий - человек тоже волевой и вполне современный, но более мягкий, скорее тип того, что принято называть кабинетный ученый.

Вильде-Левицкий (Дело Музея Человека) - Автор статьи Б. Сосинский

Во внутреннем дворе тюрьмы Фрэн в январе 1942 г. был выстроен деревянный барак, украшенный во всю стену внутри красным флагом со свастикой ("черный крест, плавающий в крови"1), перед которым стоял стол, покрытый таким же флагом и на почтительном расстоянии от него - 18 некрашеных стульев претенциозного стиля "модерн". В день 8-го января немецкие солдаты в касках введи в этот зал 18 подсудимых, которые перебрасывались шутками, как студенты на годовых экзаменах, чтобы поднять свое настроение. Когда председатель суда предложил обвиняемым услуги сестры милосердия на случай, если кто-нибудь из них не выдержит допроса, громкий молодой смех со " скамей подсудимых" был ему ответом. Прокурор грозно стукнул по столу и крикнул: "берегитесь, скоро слезы сменят смех!"

Так начался при закрытых дверях военный суд над патриотами, или, как говорилось в обвинительном акте, "националистами", который длился больше месяца и стоил семерым жизни, а остальные заплатили каторгой, и который, по месту службы двух его главных героев, вошел в историю под именем "Дела Музея Человека".

В предварительной речи председатель суда подчеркнул, что из 18 обвиняемых, десять жили под фальшивыми паспортами. И в то же время "он произносит удивительное в его устах похвальное слово подсудимым, особенно по адресу Бориса Вильде. Он обращает внимание на поразительный факт, что Вильде нашел в себе моральную силу, будучи в тюрьме, после японского, изучить санскритский язык. И повернувшись к нам, он заявляет о своем чувстве уважения по отношению ко всем нам. Он знает, - говорит он, -что мы вели себя, как подобает французским патриотам, в то время, как его тяжелый долг велит ему вести себя по отношению к нам, как подобает немцу." Эти сентиментальные слова вызывают лишь иронические улыбки.

Но когда, сорок дней спустя, 17-го февраля тот же председатель, бледный, прерывающимся голосом, читает смертный приговор, его волнение кажется искренним, так же, как и его слова, что он более чем уважает, он преклоняется перед людьми, которых приговаривает к расстрелу. И, действительно, достаточно вспомнить некоторые реплики на этом суде - и особенно заключительные слова приговоренных, чтобы разделить восхищение перед ними "прусского романтика".

Когда прокурор пытается одного из патриотов обвинить ещё и в том, что он будто бы предал одного из своих товарищей, ой получает решительный отпор: "Вы же сами знаете, что мы всё здесь преданы одним лицом, тем, кто получил за это цену наши крови", - на что даже председатель, к удивлению прокурора, утвердительно кивает головой. "Вы меня можете расстрелять, но не обесчестить!" - "Я иду на смерть с высоко поднятой головой: я ничего не сказал при допросе". - "Председатёль, наверное, заметил, что за все эти 11 месяцев я .не произнесла ни одного слова правды, но это нагромождение лжи имело единственную цель: покрыть товарищей,, до которых вы никогда не доберетесь, а совсем не попытку найти себе личное оправдание". - В своем последнем слове Вильде, в нескольких ясных фразах, произносит прекрасную и высоко-гуманную защитительную речь в пользу Мальчугана. Он лично на себя берет всю ответственность. Ренэ ничего не знал, уверяет он, из того, что переносил отсюда, в свободную зону. Он ссылается на молодость Мальчугана. О себе- ни слова. Все его усилие имеет единственную цель: снять всякую вину с Ренэ, спасти ему жизнь".

Через полчаса после вынесения приговора, немцы снова собирают в том же зале подсудимых и разрешают тем, кто приговорен к каторге, проститься с теми, кого приговорили к смерти. Агнес Гюмбер горячо обнимает Левицкого в момент, когда он беседует, весело улыбаясь, со своей невестой, Ивонн Оддон. Вильде бодро говорит той же Гюмбер: "Не беспокойтесь о вашей семье, о ней позаботятся, пока вы будете в Германии в ожидании победы". И он добавляет: "Победа в 1944 году!" (Эта отдаленная дата сжимает мое сердце! Он предсказывает с такой уверенностью!) Потом, он берет мою руку и внимательно смотрит своими голубыми глазами, светящимися лукавством: "У вас будет много, много работы, Агнес, после освобождения..."

Проходит пять дней, в которые надежды сменяются отчаянием: немцы не могут пройти мимо патетических посланий от Франсуа Мориака, от Поль Валери, от Жоржа Дюгамеля и от мн. др., просящих помилования Бориса Вильде. "Вильде помилован, другие будут помилованы автоматически". По камерам тюрьмы Фрэн передается тревожная фраза Вильде: "Нас, даже помилованных, все равно расстреляют, как заложников: вчера в Париже имел место новый террористический акт против немцев". Эта фраза сменяется полной доверия, мягкой улыбкой Левицкого: "Вы увидите: ни я, ни другие, мы не будем расстреляны".

..."23 февраля в 5 ч. веч. семеро были препровождены из тюрьмы Фрэн на Монт-Валериен. Председатель и прокурор сопровождали их к месту казни. Не было достаточно места у стены, чтобы расстрелять семерых вместе. Вильде, Левицкий и Вальтер2 попросили умереть последними и без повязок. "Они все умерли героями, - заявил Готтлиб, прокурор".3

За что судили этих людей? Какие обвинения были им предъявлены на суде? Каковой была их фактическая деятельность в подполье, и какое она имела значение для дальнейшего развития Сопротивления во Франции? Каким образом они попали в руки немцев? И, наконец, что это были за люди.

Очень важно сделать ударение именно на дате возникновения этой, одной из первых по времени, подпольных организаций по борьбе с оккупантами: фактически тотчас же после разгрома Франции, в период наивысшей мощи победителя Европы. Уже в августе 1940 г. они распространяли знаменитый нелегальный тракт "33 совета оккупированным", уже тогда расклеивали в телефонных будках, в уборных, даже на немецких автомобилях летучки : "Мы все с генералом де-Голль!", бросали в почтовые ящики, в универсальных магазинах засовывали в свертки материй письмо Д-ра Ривэ, директора "Музея Человека", маршалу Петэну, - и тогда же Вильде и Левицкий задумали свой первый номер органа "Национального Комитета Общественного Спасения" - "Резистанс", вышедший лишь 15-го декабря.

Четыре года спустя крупная ежедневная газета "Резистанс", ведущая свою родословную от детища Вильде-Левицкого, озаглавила статью, им посвященную, так: "Интеллигенция - авангард Резистанса"4. Действительно, в эту группу входили университетская молодежь, ученые, музейные работники, а так же крупные писатели, как Жан Кассу, Клод Авелин и Пьер Абраам. Общепризнанным их вождем5 был Борис Вильде первым его заместителем-Анатолий Левицкий6. Кроме печатной и устной пропаганды, которую они вели, как в Париже, так и в провинции, Вильде проводил весьма сложную и опасную работу по переправке в свободную зону, а оттуда на испанскую границу, добровольцев в армию де-Голля. В обвинительном акте упоминается еще "преступление шпионажа",- что, по-видимому, относится к двум секретным документам, раздобытым Вильде и Левицким, о строившемся тогда одном подземном аэродроме и о базе подводных лодок в Сан-Назэре, о существовании которой Лондон узнал именно из этого источника. Что за этой подпольной организацией немцы следили уже давно, можно судить по тому, что на суде фигурировала карта Франции, на которой были обозначены все передвижения Вильде в течение нескольких месяцев.

Первый номер "Резистанс" был редактирован тремя писателями, выше упомянутыми, но основная, руководящая передовица была написана самим Вильде, стала одним из лозунгов всего патриотического движения и была в ту эпоху передана лондонским радио: "Сопротивляться! Этот крик идет из ваших сердец из глубины отчаяния, в которое погрузил вас разгром родины. Это крик всех непокорившихся, всех, стремящихся исполнить свой долг". К моменту выхода третьего номера, когда Вильде был в Лионе и его заменял в Париже Левицкий, распорядившийся, в виду приезда из Берлина новой тайной полиции, более опытной, перейти всем на нелегальное положение, - организацию постиг первый удар: арест адвоката Нордмана, который, судя по белью, присланному им домой для стирки, подвергался пыткам. Это именно Нордману было брошено прокурором ни на чем не основанное обвинение в предательстве, а в вечер казни тот же прокурор, сказавший "Они все умерли героями", прибавил: "Даже Нордман" - язвительный оттенок этого добавления относился, конечно, к еврейскому происхождению последнего.

12-го февраля 1941 г. производится обыск в "Музее Человека", арестовывается с десяток служащих, из которых после допроса; задерживаются лишь двое: А. Левицкий и И. Оддон. Д-ру Ривз удается вовремя бежать в свободную зону. После ареста Левицкого скрываются из Парижа и Жан Кассу и Клод Авелин - редакция "Резистанс" разгромлена. Мальчуган Ренэ привозит от Вильде наказ, во чтобы то ни стало выпустить очередной номер органа, чтобы снять подозрения с арестованных. Редактором становится Пьер Броссолетт, крупный журналист, чьим именем названо несколько улиц в Париже и предместьях за героическую смерть в пытках Гестапо в марте 1944 г. Четвертый номер выходит. Но один удар следует за другим - круг все сужается : арестован на испанской границе Жорж Итье, главный помощник Вильде в переправке .добровольцев в Африку. И в такой трагический момент, когда все спасаются из Парижа...

..."звонок у входа. Я открываю: ВИЛЬДЕ! Вильде улыбающийся, даже не переодетый, не загримированный. Но вы с ума сошли! Таковым было мое приветствие. Он ответил лаконически: Нужно было, чтоб я вернулся. Мальчуган не появился в Тулузе, где его ждал Вильде: по-видимому, и он арестован. Я продолжаю ворчать на Вильде, умоляя его немедленно вериться в свободную зону. Он дружелюбно посмеивается над моим испугом и говорит, умалчивая о подробностях, что его присутствие в Париже абсолютно необходимо. Да! но если и вы попадете в тюрьму? Он отвечает, улыбаясь: Моя дорогая, мы все будем там, ведь вы это сами знаете."

Несколько дней спустя Вильде был арестован при довольно загадочных обстоятельствах: он обедал в одном ресторане с лотарингцем Вальтером, и отлучился на пять минут, чтобы пройти в соседнее кафэ, где у него было свидание по делу о фальшивых паспортах, и... исчез. Лишь впоследствии выяснилось, что когда он переходил площадь, несколько человек на него набросились и кинули его в закрытый автомобиль. Пятый и последний номер героического "Резистанс", стараниями П. Броссолетта и А. Гюмбер, все-таки выходит в конце марта.

Многое в этом деле осталось загадочным и по сей день. Главных его героев, которые могли бы нам многое разъяснить, нет в живых. Имя виновника разгрома "Нац. Ком. Общ .Спасения", крупного немецкого агента, замешанного и в других аналогичных делах как и другие имена предателей - ныне известны. Личность самого Вильде, еще и до войны, была окутана некоторой таинственностью и легендой. Подпольная жизнь была его родной стихией, - собрания заговорщиков, хранение оружия, борьба со слежкой, опасные свидания,- и если бы не его излишняя любовь к риску, его вечная азартная игра со смертью, - он имел все данные стать руководителем всего движения против оккупантов. Некоторыми его сподвижниками эта азартная игра угадывалась (напр., Клод Авелин в "Europe"), для других, слепо ему веривших, как Агнэс Гюмбер, эта сторона его души была наглухо закрыта. Впрочем, тема это особая, очень любопытная в художественно-психологическом плане, имеющая прямую связь с "Бесами" Достоевского, и мы не станем ее развивать на страницах нашего историко-документального журнала...

Важно лишь одно: что и Вильде и Левицкий посеяли зерна сопротивления против мощного врага, что их журнал, их деятельность, суд над ними и, наконец, их героическая смерть повлияли на многих и многих -- и что эти первые ростки выросли в большое патриотическое движение во Франции, и умерли они не только за освобождение своей второй родины (как справедливо говорит Гюмбер: "Vilde etait Russe comme Lewitsky, Walter, ne a Metz de parents allemands avait opte pour la France et G. Ithier etait natif de la Republique de Panama. On dit qu'ils sont morts pour la France; je pense, moi, qu'ils sont morts AUSSI pour la France!"), a за вечные идеалы, за освобождение всего человечества, чуть было не ввергнутого темным прусским гением в самое страшное средневековье.

БОРИС ВИЛЬДЕ

Автор статьи ВЛАДИМИР ВАРШАВСКИЙ

Борис Вильде 1908-1942год. Русский, принявший французское гражданство, окончил Историко-Филологический Факультет и Этнографический Институт. Работал при европейском отделе Музея Человека, выполнин две научные командировки в Эстонию и Финляндию. Был мобилизован в 1939 -40гг. Во время оккупации был судим по делу " Resistance" и расстрелян на Mont-Valerien, 23-го февраля 1942 года. Генерал Де-Голь наградил его медалью Сопротивления, согласно следующему приказу:

" Вильде. Оставлен при университете, выдающийся пионер науки, целиком посвятил себя делу подпольного Сопротивления с 1940 года. Будучи арестован чинами Гестапо и приговорён к смертной казни, явил своим поведением во время суда и под пулями палачей высший пример храбрости и самоотречения"
Алжир, 3 ноября 1943г.

Этот текст выбит на памятной доске в вестибюле Музея Человека.

Прошедшие годы были как страшный суд. Миллионы людей, и в их числе русские эмигранты, были подвергнуты испытанию: не на словах, а на деле, они должны были показать, чем, в действительности, они являются и что по настоящему они думают. "Один берется, а другой оставляется". Люди, принадлежавшие к одному кругу, разделявшие на словах одни и те же взгляды, все казались более или менее одинаковыми. Но проба страшных лет обнаружила незаметные на поверхности обыденной жизни глубинные различия, и мы вдруг увидели настоящие лица наших знакомых, как бы проявленные в свободном действии в обстоятельствах исключительно трагических. Это было сверх ожидания. Теперь уже все забыто, мы снова с одинаковым равнодушием подаем руку и герою и подлецу, и, в восстановившейся "комнатной" повседневности, уже почти неловко говорить: между нами были мученики и герои. А между тем, мы знаем это и не должны забывать, как в эти годы расставились на лестнице восхождения личности: одни в самом низу, другие на средних ступенях, третьи - на верхнем конце, уходящем в открытую вечность жизни.

К этим третьим, чьи доблесть и пролитая праведная кровь спасли честь имени зарубежного русского, принадлежал и БОРИС ВИЛЬДЕ.

Бориса Вильде, Дикого, все любили на русском Монпарнассе за веселый открытый нрав, за товарищество. Никто, даже когда у него самого не было никаких средств к существованию, так легко, заведомо без отдачи, не давал денег в долг. Он никогда не участвовал ни в каких ссорах. Был товарищем надежным и верным. "Хороший малый". Но это, пожалуй, все, что о нем знали. Он не был похож на "героя" нашего Монпарнасса, героя, чей облик, напоминающий отчасти мечтателя из "Белых ночей", вернее всего обрисован в повестях Б. Поплавского и С. Шаршуна. Человек, измученный сознанием своей отверженности, с ужасом чувствуя, что ему нету места в окружающем его чуждом и враждебном мире, - замыкается в своем, недуге, в своих неизъяснимо-сладостных безумных мечтаниях о жизни и любви.

Нет, Борис Вильде шел среди людей, как завоеватель. Он появился в Париже откуда-то из Прибалтики бесстрашным провинциальным русским мальчиком, полным романтических бредней о "подвигах и славе", "жадным к жизни и счастливым, несмотря на нищету и мировую скорбь", как он сам позднее пишет в своих предсмертных тюремных записках.7 Его светлые глаза смотрели на мир и в глаза людям открытым, полным беззаветной смелости, взглядом. Однажды он сказал мне: "я всегда живу так, как если бы завтра я должен был умереть". Отсюда жадность с какой он стремился насладиться каждым мгновением, и в тоже время какая-то отрешенность от всего, что привязывает людей к жизни, т.к. он всегда чувствовал, что все это сейчас может оборваться. Но это не вызывало у него головокружения страха. Наоборот, мне казалось, он был опьянен сознанием, что наша жизнь ничем не охранена от произвола судьбы и смерти, и мы, как все живое, рождены для существования, приключений и риска. В тюрьме он пишет: "Ты поклялся самому себе сделать из твоей жизни игру забавную, капризную, опасную и трудную..."

Но Вильде не стал ни искателем приключений, ни ницшеанцем ни новым Ставрогиным, хотя у него было достаточно для этого силы.

Обладая ясным умом, огромной волей и железной выносливостью, всегда бесстрашно идя на риск, он мог добиться всего на любом общественном поприще. Он был щедро наделен для этого способностью подчинять людей своему влиянию, орудовать понятиями и словами и еще в большей степени "математическим разумом", необходимым для научных занятий. Учился он с необыкновенной легкостью. После пьяной бессонной ночи садился за научную книгу с головой совершенно ясной. Уже в тюрьме, в течение восьми недель, занимаясь по 2 по 3 часа в день выучивает древнегреческий, достаточно чтобы при помощи словаря разобрать любой текст. Мне пришлось слышать его доклады по самым разнообразным вопросам этнографии, антропологии, языковедения, социального и экономического строя различных исчезнувших и современных цивилизаций, и по тому, с каким вниманием и интересом его слушали заслуженные седовласые специалисты, я мог судить, что его доклады были не только блестящи по построению и ясности изложения, но основанными на углубленном знании предмета.

Но Вильде было совершенно чуждо самодовольство "умных людей", самоуверенно говорящих о чем угодно. Все мы чувствовали, встречаясь с ним, как под этой поверхностью "умного человека" скрывалось что-то более глубокое: непосредственная, первородная интуиция жизни, содержание которой нам оставалось, впрочем, несколько неясным и загадочным, т.к. он сам очень редко и очень скупо об этом говорил. Однажды, на мой, вопрос, почему он занимается сразу столькими науками, он, усмехнувшись, ответил: "единственная наука меня интересующая, это наука жизни". Это меня удивило. Я знал, что он не занимается школьной философией и никогда не участвовал в том беспардонном метафизическом остроумничании, которое, с легкой руки "учеников" Мережковского, буйно цвело на нашем Монпарнассе. Теперь, когда опубликованы его тюремные, сделанные в ожидании расстрела, записи, нам несколько больше приоткрывается его мысль. Впрочем, он сам оговаривается о трудности ее выразить, не впадая в "литературу": "а между тем, несмотря на противоречия чувств, я с такой совершенной ясностью вижу то, что я хочу перевести на слова". Эта ясность видения, не выразимая словами, только подтверждает, что перед нами не произвольная спекуляция, а подлинная интуиция, силящаяся проникнуть в самый "предмет" жизни.

Но может быть еще больше, чем предсмертный дневник, самые поступки Вильде позволяют догадываться о содержании этой интуиции, приведшей его к высшей жертве, вовсе не к ставрогинской "так сказать, насмешливой" жизни, чего можно, казалось было, ждать от человека, бывшего в молодости, по его собственным словам, чудовищем.

"В 17 лет ты замыкаешься в великолепном безразличии. Ты еще сохраняешь любопытство к жизни, ты забавляется; но ты никого не любишь, ни жизнь, ни самого себя , ты не принимаешь ничего всерьез. Ты смотришь на мир и на жизнь, как на игру довольно забавную, но не больше" - напишет он в предсмертный час, оглядываясь на свое прошлое. Но под этой поверхностью несколько байронического, но в действительности очень доброго, "чудовища", жила душа, стремившаяся к приключениям совсем другого рода, чем развлечения "Принца Гари".

В 22 года Вильде становится зачинщиком движения в пользу автономии ливов. Тюрьма, высылка. В Германии, во времена первых успехов расизма, он ведет коммунизанствующую деятельность. Новое тюремное заключение. Очутившись во Франции, он мечтает присоединиться к испанским республиканцам. Но женитьба и увлечение научной работой в "Музее Человека", как будто дают новое направление его жизни, уводят его от беспокойных, романтически-революционных порывов его юношеских лет. Начинается война. С первых же дней Вильде на фронте. Томится от бездействия месяцев drole de guerre. Хлопочет о зачислении в экспедиционный корпус в Норвегию. В 1940 году, после разгрома армии, бежит "из плена и, уже через несколько недель по возвращении в Париж начинает движение борьбы против немецких оккупантов, движение, которому он первый дает имя Resistance.

Все это говорит о том, что в действительности это был один из тех, постоянно являвшихся в истории русского общества, беспокойных, волевых и смелых людей, которых влечет какая-то сила всюду, где борьба против угнетения и несправедливости, будь то революционное движение, война за освобождение славян или Трансвааль. Этими людьми, в сущности, двигает та же, видимо питаемая глубокими течениями народной жизни, русская идея, которая нашла свое выражение в творчестве великих русских писателей и мыслителей, как пророки Израиля, всегда возвышавшие свой голос, когда где-нибудь в мире совершалась несправедливость. Но тогда душа этих людей с ее огромными силами действия не может удовлетвориться словом, ей нужно непосредственное участие в борьбе, в которую они бросаются бесстрашно, не только не останавливаясь перед угрозой пыток, тюрьмы и казни, а, наоборот, как бы ища смерти, как будто зная не разумом, а всем сердцем, что только смерть за други своя является высшим свершением личного существования. Трагическая развязка повести жизни Вильде: смерть под пулями немецких палачей, .озарив последним, уже неземным светом его духовный облик, делает больше невозможным сомнение в том, что он был из этих людей и что к этой цели под личиной демонического равнодушия всегда двигалась его душа.

Впрочем, люди близко его знавшие, уже и раньше могли об этом догадываться. Появляясь на Монпарнассе, только как случайный гость, он становится одним из самых деятельных участников кружка, в 1938 г., как бы в предчувствии грядущих событий, основанного Ильей Исидоровичем Бунаковым-Фондаминским.

Это был кружок почти тайный, негласный, только немногие в него были приняты. Сам Илья Исидорович называл его орденом.
Чем занимались в этом кружке, в чем была его цель? На собраниях здесь читались и обсуждались доклады по политическим и социальным вопросам. Но это не был политический кружок в тесном смысле слова. В него входили люди разных взглядов и разных миросозерцании. Общим было только одно: желание служить идеалу правды, сияющему как самая яркая звезда на восходящем небе России. Собственно, в рассказе об этой звезде было все содержание того предания об ордене русской интеллигенции, которое И. И. Фондаминский старался передать нам, эмигрантским сыновьям.

Когда наступили дни испытания, почти все участники этого кружка доказали на деле, что все эти разговоры не были для них только прекраснодушной болтовней: погибли в Германии сам И. И. Фондаминский и мать Мария; расстрелян немцами - Б. Вильде; В. Алексинский, В. Андреев, Б. Сосинский, А.Угримов, рискуя не только своей головой, но и жизнью своих жен и детей, принимают героическое участие в борьбе с врагами России и всего человеческого мира. Ни один из членов кружка не стал колоборантом.

Теперь нам кажется естественным, что именно в этом кружке Б. Вильде должен был стать одним из самых главных деятелей. Но тогда мы еще сомневались. Нам казалось: он слишком ценит удовольствия, слишком увлечен своей- научной карьерой. Однажды, в ресторане, когда после плотного обеда, он с несколько детской важностью с наслаждением закурил толстую сигару, я подумал: нет, он слишком любит жизнь. Не выдержав, я спросил тогда, как он относится к нашему кружку и к тому, ради чего мы его затеяли. Он посмотрел на дым своей сигары, потом слегка удивленно на меня и с наивностью, всегда в нем появлявшейся, когда он был совершенно серьезен, сказал: "это главная цель моей жизни".

Теперь мы знаем: это было, правда.

Во французских книгах, журналах и газетах уже появились воспоминания о Вильде, этом замечательном русском человеке, чье имя стало легендарным среди участников Сопротивления во Франции. Придет время (во всяком случае, хочется этому верить) будет издан по-русски сборник его памяти.

В этом номере Вестника русского сопротивления напечатаны переводы дневниковых записей, сделанных им в тюрьме и последнего письма Вильде жене. Выдержки из них были уже несколько раз цитированы в настоящей статье. Нас удивляет сначала, что мы не находим в этих записях почти ни слова о причинах, побудивших его начать борьбе против немецких оккупантов. Очевидно, для его совести здесь не было вопросы, и это решение было единственно возможное, само собою подразумевающееся, не подлежащее обсуждению. Одно из тех решений, которые принимаются сразу, без колебаний, прежде чем разум подсказывает какие-либо доводы, и не нуждаются в разъяснениях, т.к. отвечают всему глубинному составу мыслей и стремлений, всей жизни, всем вошедшим в плоть и кровь понятиям о своем назначении, о человеческом достоинстве, о чести.

Когда немецкий обвинитель сообщает ему о своем решении требовать для него смертной казни, он записывает: "быть расстрелянным это, в некотором роде, логическая развязка моей жизни".

Коченеющей от холода рукой, страдая от голода и отсутствия табака, он начинает тогда писать диалог перед лицом смерти между своими двумя воображаемыми "я". В этом диалоге, вспоминая свою жизнь и стараясь понять ее значение, он рассказывает свою духовную биографию: "Знаешь ли ты в чем смысл твоей жизни? Оглянись назад на твое прошлое и ты увидишь, что твое становление было историей твоего очеловечения". И он описывает, как "чудовище равнодушия", каким он чувствует себя в 17 лет, постепенно начинает приобретать любящую и страдающую душу человеческого существа. "В один прекрасный день великолепное здание твоего равнодушия дало трещину. Это началось со встречи с твоей женой."
В пробитую брешь проникают все человеческие чувства: "Ты не отдавал самому себе отчета, как мало-помалу ты привязывался к людям, к жизни: ты их любил."

В конце этого пути очеловечения его душа приходит к чувству "жизни вечной" и "любви более реальной, чем смерть". "Вечное солнце любви всходит из бездны смерти"- говорит он в прощальном письме жене, написанном за несколько часов до расстрела.

На первый взгляд может показаться: эти строки в своей возвышенной поэтичности сравнимые в современной литературе, пожалуй, только с некоторыми страницами Моргана, говоря нам о самом главном "открытий" сделанном Вильде в предсмертном усилии интуиции, и бесконечно важные для наших мыслей о последней борьбе, ждущей душу каждого из нас, - в то же время ничего нам не. объясняют в политической работе Вильде, приведшей его под дула двенадцати немецких винтовок. Но думается это действительно только на первый, поверхностный взгляд. Если же вглядеться, то станет понятным, что именно из этого глубинного стремления человеческой души к любви и вечной жизни вытекает та не случайная и временная, а абсолютная непримиримость к фашизму, которая определяет все политические поступки Вильде. Идя по пути очеловечения он неизбежно должен был столкнуться с фашизмом, двигающимся в направлении прямо противоположном: к истреблению в душах людей всего истинно человеческого.