Борис Вильде - Герой французского Сопротивления против немецкой оккупации
Сайт Музея Бориса Вильде  в Ястребино - Ленинградская область - Россия
Его борьба RESISTANCE В Музее Фото Видео Публикации Актуальность
Раит Ковалева
Человек Музея челавека
Газета «Леттр Франсэз», выходившая во время оккупации в подполье, цитирует иезуитскую фразу Гитлера: «Предусмотрительный победитель только постепенно нажимает на побеждённого, пока тот, потеряв всякую надежду на сопротивление, уже не находит никаких оснований браться за оружие». В самом начале «победители», без боя. взявшие Париж, старались не очень нажимать на «побеждённых». Три молодых немецких искусствоведа в нацистской форме пришли к Пабло Пикассо, - по семейным обстоятельствам он был вынужден остаться в оккупированной зоне. Стояла ранняя осень, но в мастерской было холодно, на плитке стыл эрзац-кофе. Посетители спросили у художника, не привезти ли ему угля или чего-нибудь из еды. Пикассо коротко сказал : «Нет». У стены большое полотно - «Герника»: гибель испанского города, сожжённого в ту войну, когда Испания первая приняла на себя удар растущего фашизма. -Это вы сделали? - глупо спросил самый молодой из гостей. -Нет, это сделали вы, - коротко отрезал мастер.

Пикассо рассказал об этом визите американскому корреспонденту, художнику по профессии, который вошёл в Париж вместе с первыми частями американской армии. К сожалению, я потеряла тот номер журнала, где этот корреспондент рассказывает, как он, узнав о том, что его любимый художник в Париже, прибежал к нему, принёс консервы, кофе, шоколад... «Мастер обрадовался, как ребёнок», - пишет американец.

Посещение гитлеровских офицеров, «любителей искусства», очень характерно для первых месяцев оккупации : «Мы, мол, ваши спасители, ваши друзья, мы даже такого «растленного» художника, как Пикассо, пожалели, хотели ему помочь...» По всему Парижу был расклеен знаменитый плакат: гитлеровский солдат, этакий добродушный белокурый красавец, улыбается мальчику, которого он держит на руках, а его вторую руку прижала к груди с умоляющим видом маленькая девочка. И подпись: «Брошенный народ, верь немецкому солдату». Но уже липли к стенам Парижа нацистские объявления: «verboten» - «запрещается...» Уже с первого дня на исторических стенах развеваются знамёна со свастикой, угрозой нависая над «облагодетельствованными» французами.

Франция была предана семнадцатого июня сорокового года. В этот день прозвучал дрожащий старческий голос маршала Петена: «... скрепя сердце я должен сегодня сказать вам, что борьбу надо прекратить». Но именно с этого дня началась борьба. В этот день гитлеровцы столкнулись с префектом Шартра - Жаном Муленом. Шартр. Это имя всегда вызывает в памяти тот сказочный собор, который медленно. вырастает в небе, когда подъезжаешь полями и перелесками к покатым холмам, вставшим на пути. Сначала - острия двух шпилей, один чуть раньше другого, потом две башни колокольни, и наконец он являет себя весь, многовековое чудо, каменный хорал...Но если раньше Шартр был знаменит только собором и всей старинной прелестью вокруг него, то теперь этот город навсегда будет связан с именем Жана Мулена.:

Две фотографии. На первой черноглазый, совсем молодой южанин, - крупный решительный рот, высокий лоб. На второй он. же, во весь рост, - видно, как он высок и строен, как ловко сидит на нём нарядная форма префекта города: тужурка с блестящими пуговицами, кепи с широким козырьком. Наверно, жил спокойно, любил свой город, свой собор, заботился о земляках. И в первый же день оккупации увидел, что сделали гитлеровцы в его округе. Старуху они расстреляли за то, что она не впустила их в свой дом. Мёртвое тело привязали к дереву и дочери только через сутки разрешили выкопать могилу в саду. Те же или другие «спасители Франции» вечером того же дня явились к префекту и потребовали, чтоб он подписал фальшивый протокол о том, что чудовищную резню в другой деревне учинили не нацисты, а французские солдаты-сенегальцы. Жан Мулен, уже видевший изуродованные трупы, сожжённые дома, искалеченных детей, отказался подписать клевету. Его били, пытали, мучили несколько часов и на ночь бросили в пустой сарай, где лежал пленный сенегальский стрелок. «Вы так любите негров, - крикнули мне, - (писал потом Мулен в книге «Первый бой», вышедшей в подполье), - вот и спите с негритосом...» В темноте добрый сенегалец уступил мне своё место на единственном тюфяке, лежавшем на полу, и лег поодаль. Я отдал ему попону, потому что пол был усыпан осколками стекол после бомбардировки. Я чувствовал, что дошёл до предела - завтра я уже не смогу сопротивляться. Я знал, что завтра я всё подпишу...

Что делать - подписать или исчезнуть? Бежать? Невозможно - я слышу вблизи мерные шаги патрулей... Но подписать я тоже не могу. Не могу я стать соучастником этой чудовищной махинации, которую могли придумать только садисты в бреду. Не могу я подтвердить это оскорбление французской армии. Что угодно, только не это. Смерть и то лучше...Я уже понял, как можно использовать осколки стекла. Подумал, что ими можно перерезать себе горло... не хуже, чем ножом. Когда решение принято, уже легко сделать всё, что надо, выполнить то, что ты считаешь своим долгом». Через несколько часов гитлеровцы нашли Жана Мулена плавающим в крови. Его отправили в больницу. При первой же возможности, под чужим именем, Мулен бежал из оккупированной Франции в Англию к генералу де Голлю. Мы ещё услышим о нём.

Все, кто писал о первых месяцах оккупации, говорят о тьме, одиночестве, полной разобщённости людей. «Армия теней», «Мёртвое время», «Написано во тьме», «Молчание моря», «Годы позора». Издательство, где выходили эти тогда безымянные книги и брошюры, называлось «Editions de Minuit» - «Полуночное издательство». Тьма. Молчание. Тени. Одиночество. Сначала - только шёпотом, только с самыми близкими друзьями: что делать? Как жить? Как не потерять себя, как не утонуть в этой лжи, в этой фальши, трусости, покорности? И уже 14 июля 1940 года на заводе Рено мастер Боке раздаёт три тысячи трёхцветных кокард, сшитых женскими руками. Триста смельчаков устраивают демонстрацию в маленьком городе, где гитлеровцы пытаются сменить местную администрацию. Листовки неуклонно проходят «цепочку»: прочти, перепиши, отдай друзьям... В глубоком подполье собирают силы французские коммунисты. Специальный выпуск подпольной «Юманите» целиком посвящён манифесту ФКП «К народу Франции!» - против правительства Петена. Его подписали Морис Торез и Жак Дюкло.

«Франция с её славным прошлым, -говорилось в манифесте, - не станет на колени перед кучкой лакеев, готовых на любое грязное дело». Напечатанный рабочим Р.Тираном в типографии на бульваре Понятовского в Париже, манифест разошёлся по всей стране и стал боевой программой действий многих тысяч французских патриотов-коммунистов.

Одну из самых замечательных книг о Сопротивлении написала Аньес Эмбер. Её судили вместе с группой Музея Человека в феврале 1942 года, приговорили к каторжным работам в Германии. Она выдержала это страшное испытание, дождалась Победы, вернулась в Париж, и уже в 1946 году вышла её. книга - «Наша война», написанная по воспоминаниям и чудом уцелевшим записям тех.дней. Книга посвящена погибшим друзьям - соратникам по Сопротивлению. Гибельная каторга, разъеденные до костей пальцы на фабрике искусственного волокна, голод, грязь, болезни, издевательства тюремщиков - такой знакомый путь миллионов ни в чём не повинных людей! - всё это не прошло даром для Аньес, блестящей, талантливой, храброй женщины: она умерла слишком рано, но друзья по Сопротивлению помнят, как они восхищались её энергией, работоспособностью, а главное - неугасимой жизнерадостностью.

Аньес Эмбер - искусствовед, автор книги о художнике Давиде, специалист по фольклору, народному искусству и ремеслам Франции. Она работала в Музее народного творчества, рядом с Музеем Человека. Лектор и журналист, Аньес много путешествовала и часто вспоминает полюбившиеся ей города. В одной из глав книги она рассказывает, как на фабрику, где она чуть не погибла, пригнали украинских девушек, «похожих на испуганных птичек в своих белых платочках». «Такие же пташки, - пишет она, - пели нам, французским гостям, в колхозе под Киевом...» В тюрьме Фрэн она узнала и о том, что гитлеровцы напали на СССР, - ей тогда показалось, что СССР сразу разобьёт фашистов и принесёт Франции желанную свободу. Только в Германии, через пленных бельгийцев, работавших с ней вместе, она узнала о тяжкой борьбе советского народа. Но как она радовалась, когда ей сообщили о прорыве блокады Ленинграда, как вспоминала своих коллег по тамошнему этнографическому музею, как тревожилась за их жизнь...

Дневник Аньес начинается с 7 июня 1940 года, когда растёт паника, ходят противоречивые слухи, идёт эвакуация музейных коллекций. Аньес укладывает библиотечные книги в ящики, хотя увезти их уже не успеют. Она старается себя убедить, что сотрудников отправляют из страха перед бомбардировкой, она, как и многие другие, ещё верит, что французская армия продолжает сражаться, что Париж не будет взят. Но уже 11 июня Аньес пишет: «Никогда ещё Париж не был так хорош - весь в цвету... Грузовики стоят во дворе музея. Мы уезжаем в замок Шамбор. Чудесная погода, но солнце закрыто густым чёрным туманом, от него у нас на лицах остаются тёмные сальные следы. Может быть, это защитная маскировка?»

«20 июня: Вик-сюр-Брейль. Уже два дня, как я здесь, в живописном горном краю, но мне надо прийти в себя после девяти дней неописуемого путешествия от Парижа до Лиможа... Бессвязные, неправдоподобные картины - словно фильм, прокрученный пьяным оператором». Девять дней по забитым дорогам. Сплошной ужас, ад... Давят своих. Откуда-то к грузовику, где едет Аньес, пробивается французский генерал, умоляет, чтобы его взяли с собой. Генерал разбитой армии, матери, потерявшие детей, девушка, раздавленная насмерть... Идут солдаты, в лохмотьях, неизвестно куда...На одной из остановок узнают: капитуляция. «Мужчины вокруг меня молча плачут. Я соскакиваю с грузовика, меня .бьёт дрожь, я кричу: «Неправда, неправда, это немецкое радио, они нарочно кричат, они хотят нас деморализовать... Это ложь, это немыслимо!» Я слышу свой голос, как будто кричит кто-то другой. Но через несколько часов пришлось понять, что случилось невозможное. Нас бросили на колени, заставили просить пощады - где-то армия ещё бьётся, но все бегут. И мне говорят: «Париж взят. Париж - немецкий...» Надо было осознать эти чудовищные слова, надо было понять их, - потому что это была правда».

В небольшой деревушке Вик-сюр-Брейль Аньес наконец нашла у родственников свою полуслепую мать. Маленький дом осаждают беженцы. Многие остаются тут, но большинство движется дальше, на юг. «В один из вечеров включаю радио. Поймала Лондон, случайно попала на французскую передачу... Говорит какой-то французский генерал - имя не разобрала. Он призывает французов сплотиться вокруг него, продолжать борьбу. Я оживаю. Проснулась надежда, а я думала, что это чувство умерло во мне навеки. Значит, есть ещё человек, кто всем сердцем понял, как и я: «Нет, не всё кончено!» Я бегу как одержимая в сад, кричу старому капитану: -...французский генерал...из Лондона...не знаю - кто он, говорит, что война будет продолжаться, что он даст директивы... Но старый .капитан подымает на меня усталые глаза: - Должно быть, это де Голль... Да, де Голль...Оригинал, мы-то его знаем! Всё это бред. Для меня война окончена. Вернусь в Париж, займусь коммерцией - надо кормить семью... А этот де Голль -ненормальный, поверьте! Спасибо этому «ненормальному»: благодаря ему я уже больше не думала по вечерам, что хорошо бы покончить со всем... Он зажёг во мне надежду, которую теперь ничто на свете потушить не сможет».

Весь июль Аньес ещё в деревне. Ей приходится много ходить - доставать продукты трудно. Один из её сыновей -моряк, где-то плавает; младший сын, Пьер, скоро станет её помощником в Париже. Он пишет, что все работники музеев получили приказ выйти на работу. «Может быть, вернуться в Париж? Хоть и страшно жить под свастикой... Но, говорят, парижане уже сдирают со стен немецкие объявления! Да, решено, возвращаюсь!» И в начале августа Аньес вернулась в Париж, измученная, усталая, оглушённая. В поезде, на демаркационной линии, немецкие солдаты долго проверяли документы, светили фонариком в лица. «Едешь домой - и чужие тебя могут пустить и не пустить...»

За этот месяц всё изменилось до неузнаваемости. В Музее народного искусства, где работала Аньес, из библиотеки исчезли все книги «неарийских» авторов, на всех полках - книги немецких расистов. Уничтожены все экспонаты и описания из музеев СССР, все фотографии забастовок 1936 года во Франции. На ежемесячном собрании Общества изучения фольклора - множество новых лиц. Какие-то нарядные дамы... Незнакомый докладчик пустословит: говорит о долге перед Францией, сентиментальничает, лжёт. О науке - ни слова. Что-то воркует об истинно французских традициях и под конец заявляет, что, к счастью, теперь во французских деревнях больше не будет неверующих преподавателей, от которых пошли все несчастья. Собрание расходится, дамы щебечут о маршале Петене, о всяких пустяках. «Нет, не я сошла с ума, как мне сначала показалось, - добавляет Аньес, - это они все спятили, спятили...» Но всё круто изменилось, когда Аньес встретила своего старого друга - Жана Кассу, директора Музея современного искусства, - будущего первого редактора подпольной газеты «Резистанс».

В феврале 1972 года - в тридцатую годовщину гибели Вильде и его друзей - парижское радио несколько раз передавало выступления уцелевших членов группы Вильде, под общим заголовком: «Тридцать лет назад, в Музее Человека...» Слушаю эти голоса, записанные на плёнку известным писателен Клодом Авелином, которому я бесконечно благодарна за дружеский приём, за живое участие и за бесценный подарок - магнитофонную ленту. После строгого музыкального вступления говорит Жан Кассу: «Это был «кустарный» период Сопротивления. Вся страна - жертва чудовищного обмана, вся страна опутана ложью. Первое, что надо было сделать, - сорвать маскировку. В те первые дни главным врагом Франции было принятие этой лжи, и надо было разоблачить и «корректных» немцев, и «миролюбивых» фашистов, и «разумных» коллаборационистов. Надо было демистифицировать всё лицемерие, всю ложь как с той, так и с другой стороны».

О том, как Жан Кассу и два его друга - Клод Авелин и Марсель Абраам - решили действовать, Авелин рассказал после войны. «Чудесным июльским вечером сорокового года, - пишет Клод Авелин в книге «Мёртвое время», -трое друзей, встретившись в кафе на Монпарнасе, поняли, что они одинаково ненавидят подлость петеновцев, и решили, что надо готовить отпор...И со следующего дня они начинают работать. Вскоре эта «тройка» становится «десяткой» - писатели, журналисты, работники музеев, педагоги. Сначала они хотят назвать себя «Свободные французы Франции». Но нужна конспирация, и маленькая группа стала «литературным кружком»: они собираются в издательстве «Эмиль-Поль» и поэтому решают назвать себя «Друзья Алена Фурнье» - в честь рано умершего автора прекрасной книги «Большой Мольн», вышедшей в этом издательстве.

«Кустарный период Сопротивления» ширится, охватывает всю Францию - и «оккупированную» и «недооккупированную».зону, как назвал Вильде ту часть Франции, где обосновалось вишийское правительство - те, что сеяли «чудовищную ложь» и отдали Париж Гитлеру. Маленькие города, небольшие тайные кружки, первые листовки, написанные от руки, первый лязг ножниц, перерезающих провода, первая бомба, изготовленная руками Франс - дочери писателя-коммуниста Жан-Ришара Блока. Рыбачья пристань в Бретани, откуда ночью в тумане выходят лодки с будущими солдатами «свободной Франции». Клуб пинг-понга. Совершенно честертоновская ситуация: под целлулоидное щёлканье лёгких мячиков - обмен собранными сведениями о передвижении войск противника, после чего летят с откосов взорванные партизанами поезда.

В Тулузе «писатель Икс», как скромно назвал себя поэт Довид Кнут, приятель Бориса Вильде, выпускает вместе с женой тоненькую гектографированную брошюру: «Что же делать?» Довид Кнут и его жена - люди отчаянной храбрости. Кнут стал одним из тех, кто спас тысячи еврейских детей от газовых камер, а его жена, назвавшая себя Саррой Кнут. («Регина»- и маки, и Ариадна Александровна Скрябина - в далёкой московской юности), погибла в отчаянной перестрелке с фашисткими жандармами. В Тулузе стоит памятник ей, дочери русского композитора, жене еврейского посла, французской партизанке, одной из первых спросивших себя: «Что же делать?» - и нашедшей верный ответ.

Встреча с Жаном Кассу стала для Аньес началом подпольной работы : он рассказал ей, что надо делать. «Собрать группу товарищей - человек десять, не больше. Встречаться в определённые дни, обмениваться новостями, распространять листовки, передавать сводки лондонского радио». Кассу посмеивается:«Тайное общество карбонариев» (карбонарии - тема его научной работы). Мы назначаем свидание на будущую среду, и я возвращаюсь домой: на сердце стало легче».

Чем дальше, тем сильнее чувствуется, что французы - чужие в собственном доме. Начало августа - Аньес видела в витрине книгу Стефана Цвейга «Спиноза», зашла на следующий день - книга исчезла: её велели снять и уничтожить. Но продавщица тайком вытащила книгу для Аньес. «Говорят - книги будут жечь, - пишет Аньес.- Значит, нам, у себя дома, уже нельзя читать то, что мы хотим, говорить, о чём хочется? Наверно, они собираются запретить нам и думать. Нет, это им не удастся... Никогда, никогда они не смогут превратить наши мысли в жёваную бумагу».

В метро, там, где оно проходит поверху, все смотрят в окно: по улице идёт колонна французских солдат, окружённая немецкой стражей. «Я давно не плакала, - пишет Аньес, - но чувствую, как слёзы безудержно текут по щекам». Напротив - пожилой француз тоже плачет и, вытирая глаза, тихо говорит Аньес: «Видеть это, мадам... у нас, в Париже, пленные французы... Ведут, как скотину на убой...» Но бывает и по-другому: снова - метро, маленький французский солдат, очевидно, санитарной службы, такой аккуратный, чистенький, рядом с ним - толстый розовый немец бесцеремонно курит, - для них запрета нет, хоть везде объявления по-немецки: в метро курить нельзя. Немец снисходительно смотрит на солдатика и с покровительственной улыбкой протягивает ему пачку сигарет. Видно, что маленькому французу смертельно хочется курить, но он отказывается решительно, наотрез, ледяным тоном: «Нет, мерси...» «Никогда ему не узнать, как он порадовал меня, этот неизвестный солдатик; его побили, но он сберёг свою гордость, сохранил чувство собственного достоинства», - пишет Аньес.

А 18 августа Аньес получила маленькую брошюру «33 совета оккупированному». Она перепечатала на машинке эту брошюру. Жан Кассу уже видел её во многих местах. «Узнают ли когда-нибудь авторы этой книжечки, что они для нас сделали?» - спрашивает Аньес. «33 совета оккупированному» написал видный: социалист Жан Тексье. Капитуляция застала его далеко от Парижа, в деревушке, и он видел, «как вся Франция текла по дорогам, словно кровь из невидимой раны». В июле Жан Тексье вернулся в Париж: «Я увидел гигантскую пустыню, в которой гулко грохотали сапоги победителей. Везде вились знамёна со свастикой. Я видел, как враги, широко ухмыляясь, смотрели на пустой город, думая, что таков Париж. Они разъезжали по историческим местам в переполненных грузовиках, с фотоаппаратами. А многие парижане с равнодушным любопытством смотрели на эту серо-зелёную толпу - ещё нерешительно, но уже покорно. Молодые девицы, жадные до новизны, уже заговаривали с немцами в кафе. По городу распространяли чудовищную прессу. Эта гнусная стряпня - её продавали бессовестные молодчики - восхваляла благодеяния оккупантов, учила французов уму-разуму, цинично заявляла, что наконец-то Франция спасена от её настоящих врагов... И при виде этой ужасающей трусости, этого обмана, вспоминая о несчастном городишке, откуда я только что вернулся, я решил выпустить подпольно небольшое руководство по сохранению чувства собственного достоинства. Я назвал его:

33 СОВЕТА ОККУПИРОВАННОМУ
1. Им раздают планы Парижа и французские разговорники. Автобусы непрестанно высаживают толпы этих людей перед Нотр-Дам, перед Пантеоном. Они все, как один, щёлкают фотоаппаратами. Но ты не создавай себе иллюзий: это вовсе не туристы.

2. Это победители. Будь с ними корректен. Но не иди им ни в чём навстречу от излишнего усердия. Не торопись. Всё равно благодарности от них не дождёшься.

3. Их языка ты не знаешь или совсем забыл. Если кто из них обратится к тебе по-немецки, разведя беспомощно руками и, без всяких угрызений совести, иди дальше.

4. Если он спросит тебя по-французски, не считай себя обязанным показать ему дорогу, пройдя с ним хоть два шага. Он тебе не попутчик.

5. ЕСЛИ он попытается заговорить с тобой в кафе или ресторане, дай ему вежливо понять, что тебя совершенно не интересует то, что он хочет тебе рассказать.
6. Если он попросит прикурить, протяни ему свою сигарету. Никогда, с незапамятных времён, человек никому, даже злейшему врагу, не отказывал в огне.

7. Если они устраивают концерты на наших площадях, ты никак не обязан присутствовать. Иди домой или поезжай за город послушать птичек.

8. С тех пор, как тебя «оккупировали», они устраивают парады, якобы в твою честь. Неужто ты будешь на них смотреть? Лучше глазей на витрины. Это куда интереснее, потому что чем больше они набивают свои грузовики, тем скорее тебе нечего будет покупать, да и смотреть будет не на что.

9. Твой галантерейщик счёл за благо вывесить на своей лавочке «Ман шприхт дойч»*. Покупай у его соседа, даже если тот не знает языка Гёте.

10. Если увидишь девицу в «деловом» разговоре с одним из них, не злись! Этот тип получит только то, чего стоят его деньги, - а ведь они не стоят ни черта. И запомни, что три четверти французов с такой девкой не показались бы на улице, - у них есть чувство приличия, не то что у этого блондинчика из Шварцвальда.

11. Когда какая-нибудь из так называемых «порядочных» женщин путается с твоими оккупантами, вспомни, что на том берегу Рейна эту хорошенькую дамочку высекли бы публично. Так что, рассматривая её, выбери местечко понежнее, заранее предвкушая удовольствие высечь её как следует.

12. Если тебе по необходимости придётся обратиться к одному из бронзовых часовых, застывших у комендатуры, не считай себя обязанным снимать шляпу; я сам видал, как некоторые это делали. Просто поднеси указательный палец к своей «покрышке», не расходуй зря свою любезность.

13. Да, верно, они умеют петь хором и не фальшивят. Но они поют по команде. У них это вроде дыхательных упражнений. А наш солдат хоть и сфальшивит и собьётся с ритма, но ему пенье не муштра. Поёт, когда поётся...

14.Раньше у нас не советовали читать газеты тем, кто хочет правильно говорить по-французски. А теперь стало и того почище: наши парижские газетчики и думать по-французски разучились.

15.Тебя покинуло радио, бросила твоя газета, бросила твоя партия, а твоя семья и твои друзья далеко. Так научись думать сам. И скажи себе, что тот голос, который пытается вселять в тебя мужество, -это голос доктора Геббельса. Одинокая душа, берегись немецкой пропаганды!

16.Они очень «разговорчивы». Приласкают ребёнка, потом улыбаются матери и даже сокрушаются о судьбе Франции. А потом на закуску: «бедныефранцузы, вас втравило в эту гибельную войну продажное правительство, английские наймиты» - и пойдут заученные песни перед кем попало, по любому поводу. А уж их «Великий немой» - просто Великий болтун.

17 В прошлую войну их сразу стали звать «бошами». Не очень-то красиво. На этот раз говорят просто - «немцы». Это куда вежливее, если бы за этой вежливостью у многих не скрывалось тайное желание - примириться с ними.

18. Правда, нынче, когда они распространились по всем городам и полям, их прозвали «дорифоры». Обидятся они или нет? Можно было бы их обозвать «фиоксера» - а рифму ты сам подберёшь. (Очевидно, какая-то непристойность – Р.Р.-К.)

19. Впрочем, энтомолог может найти и другие аналогии. Они налетают издалека, тучами, затемняют небо, покрывают землю. Тебе не кажется, что похоже на саранчу? Будь начеку: скоро они пустят в ход свои челюсти!

20. Запрещено рвать их плакаты. Потому ты так стараешься не задеть их плакаты, их объявления, даже в дождь. Но какого чёрта огорчаться, неужто их святого Винцента в военной форме нациста так трудно «погладить по физиономии»? (Примечание ЖанаТексье: первый плакат, налепленный врагом на стены Парижа, изображал немецкого солдата, ласкающего французских детей.)

21 Будь с виду горд и равнодушен. Но втайне береги свой гнев: он может пригодиться.

22 Знаю одного философа, которому, как и. тебе,осточертело смотреть на них. Он нашёл для себя утешение: глядя на полные грузовики немцев, он вздыхает : «Ох, не слишком ли много пленных мы захватили!»

23.«Немецкий орёл» шагает гордо, но шаг у него гусиный. Выходя в бой с Англией, он поёт во всю глотку. А может быть, это уже его лебединая песня?

24. Теперь Париж живёт по советам и сообщениям газет «их» изделия. Подписей под статьями очень мало, но если правда, что «стиль - это человек», то все статьи можно подписать «Шут гороховый».

25. Чтобы подобрать себе редакцию, они не только открыли границы, они и французские тюрьмы пооткрывали. Тот, кто поклялся, что он - пацифист;и за это сидел в тюрьме, - сменил свои тюремные бахилы на пару сапог. Другой тип, по ошибке взятый в плен, с благодарностью сменил солдатскую куртку на ливрею пропагандиста.

В конце месяца, подходя к кассе, и тот, и другой, как должное, получат свои тридцать сребреников тёмными бумажками. Но и Франция с ними расплатится!

26. Их немецкие врачи объяснили им, что Париж - и Содом, и Гоморра, и Вавилон, что плотские наслаждения сочетаются с гурманством и что все пороки мира сошлись там. Но они, разумеется, не только для того, чтобы насладиться всяким роскошеством, так торопились занять этот погрязший во грехе город. Во всяком случае сегодня они орут песни в лучших ресторанах, лакают вино на террасах лучших кафе, опустошают все кондитерские, грабят полки магазинов дамского белья, а в «специальных» магазинчиках не хватает порнографических открыток, чтобы насытить жажду этих воинов святого Грааля. Наберись терпения! Мы не Содом, не Гоморра и даже не Вавилон. Возможно, что мы просто - город Капут...

27. Ты мне говоришь, что, если бы в этой победившей и мощной с виду организации, основанной главным образом на дисциплине, ты увидел недочёты, ты вздохнул бы с облегчением; значит, это -машина с человеческими недостатками, а следовательно, её и разрушить легче.

И сегодня ты мне заявил с торжествующим видом, что они не всегда переходят улицу на переходах и часто забывают пройти сквозь вертушку в метро. А я-то думал, что ты серьёзный человек!

28. Когда Ганнибал осаждал город, некий римский гражданин купил участок земли, на котором разбили лагерь карфагеняне. Он знал, что Ганнибал - явление временное.

29.Одна дама, которую вначале от их вида буквально тошнило, сегодня сказала мне небрежным тоном: «Кажется, я их уже перестала замечать». Когда ей становилось тошно от их вида, я готов был расцеловать эту прозорливицу, а теперь, когда она их так легко переваривает, я готов искусать эту идиотку.

30.Ты ворчишь, потому что они заставляют тебя возвращаться домой точно в 11 вечера. Невинная душа! Неужели ты не понял, что это для того, чтобы ты мог слушать английское радио?
31. Ты их перевидал во всяком цвете. Первыми появились зелёные, серые, чёрные. Это были военные.Потом пришли горчичные, с красными повязками на руке, как бумажки на сигарах. Это были «милитанты». А теперь появились «бесцветные». Они прибывают толпами, с жёнами и детьми. Тут ты готов дать клятву, что это - штатские. На них миролюбивые жилетки и мирные юбки, но они поселяются в твоём доме, подслушивают под твоей дверью, шпионят за каждым твоим жестом, доносят о каждом твоём слове. Они ходят беззвучно. Поэтому теперь, когда они идут за тобой, ты не слышишь знаменитого топота сапог, от которого ты настораживался и сразу замолкал. Берегись их всех. И мужчин, и женщин.

32. .В ожидании газовой атаки тебя заставляли потеть под резиновым противогазом и плакать во время учебной тревоги на полигонах от слезоточивых газов. Теперь ты улыбаешься - к чему все эти предосторожности? Ты доволен, что спас свои лёгкие. А сейчас - сумеешь ли ты предохранить от гибели своё сердце, свой мозг? Неужели ты не чувствуешь, что они отравили воздух, которым ты дышишь, загрязнили источники, где ты собираешься утолить жажду, исказили смысл слов, которыми ты ещё пользуешься? Теперь настал час настоящей пассивной обороны. Проверь в себе глушители против их радиопередач, их прессы. Проверь в себе «блиндажи», защиту против страха, против безропотной покорности. Проверь себя.

33. Бесполезно посылать друзей за этими «Советами» в книжные лавки. У тебя, наверно, всего один-единственный экземпляр, и тебе, конечно, хочется его сохранить. Ты его перепиши, сделай побольше копий, и пусть твои друзья, в свою очередь, перепишут эти «Советы». Неплохое занятие в занятом городе!»

«Искорка в ночи, - говорит Аньес, - теперь мы знаем, что мы - не одни».

Август, сентябрь. И Аньес и Жан Кассу держатся «на ниточке», всем известно, что Кассу был участником войны в Испании, сотрудничал в крайне левых газетах. Известны его «опасные связи», друзья во всём мире. Аньес отстранили от работы в Музее народного искусства, её заменили какие-то дамы. Закатывая глазки, они щебечут о «дорогом Маршале», советуют Аньес почаще напоминать всем, что она дочь сенатора, что её сын – морской офицер, захлёбываются от восторга, говоря о «новой Франции», которую «возродит, восстановит, возвеличит» благодетель Гитлер. Аньес отказывается выступать по радио с обычными своими лекциями, просит, чтобы её не знакомили с немецкими офицерами, которые приходят в музей. Она понимает, что скоро её уволят.

Жан Тексье был счастлив, когда через два месяца «33 совета» прочли по Би-Би-Си. Их перепечатали в сотнях экземпляров - в подвале Музея Человека. «Советы» распространились в Америке, Канаде, - рассказывал Жан Тексье. - Их приписывали известному философу и даже - прости меня Бог - одному из отцов церкви!» Жан Тексье не знал, кто перепечатывает и распространяет его произведения, но он стал выпускать небольшие памфлеты под названием «Письма к Франсуа» - и наносить злые, точные и беспощадные удары по коллаборационистам, по Петену, по всем продажным журналистам. И после освобождения Парижа эти письма вышли под названием: «Написано в полночь!» Между тем Жан Кассу уже разузнал о том гектографе, на котором размножают подпольную литературу. 22 сентября 1940 года Аньес пишет: «Оказывается, таинственный гектограф находится в Музее Человека! Кассу виделся с профессором Риве - в Музее уже «работают»! Кассу принёс сотню экземпляров писем доктора Риве - маршалу Петену, мы их должны размножить и раздать». Профессор Поль Риве, один из организаторов Музея Человека и его первый директор, помог сделать Музей «цитаделью Сопротивления».

Тогда же, в сентябре, он и познакомил Жана Кассу и Аньес Эмбер с Борисом Вильде. Риве просто чудом спасся от ареста и смерти на Мон-Валерьен. Уже надвигалась опасность: были арестованы молодые люди, у которых нашли подозрительные списки, и там было имя Риве. Его должны были переправить в неоккупированную зону, и, для того чтобы не опоздать на утренний поезд - метро работало плохо, - Риве с вечера уехал на вокзал.Ранним утром, когда поезд уже благополучно пересёк демаркационную линию, Музей Человека был окружён, и двое сотрудников - Анатолий Левицкий и Ивонн Оддон - арестованы. Вильде был в отъезде, в неоккупированной зоне, профессор Риве должен был его предупредить и уговорить не возвращаться в Париж.

В предисловии к одной из книг профессор Риве пишет, что этнолог должен быть оптимистом. Может быть, этим оптимизмом и продиктованы первые два письма, которые Риве адресовал маршалу Петену после «позорного мира». В первом письме, написанном 14 июля 1940 года,автор ещё верит, что можно что-то внушить и объяснить - доказать человеку, под командой которого 24 года назад он, тогда молодой военный врач, служил под Верденом. «Нам теперь был бы нужен тот генерал Петен, а не маршал Петен»,- пишет Риве и с возмущением перечисляет имена тех, кого Петен взял к себе в сотрудники: людей, давно скомпрометированных, давно заслуживших презрение народа Франции. «Франция не с вами, господин Маршал», -пишет Риве. «Мне страшно слышать имя героя Вердена, который просит пощады у врага...» Письмо осталось без ответа, но доктор Риве написал второе.

Одиннадцатого ноября 1940. года, после антифашистской студенческой демонстрации, уволили ректора Сорбонны. Риве пишет о той грандиозной работе, которую вёл профессор Русси, ставший фактическим руководителем культурной жизни в оккупированном Париже. Он устраивал бесплатные лекции о героическом прошлом Франции, собирал сотни слушателей в самой большой аудитории Сорбонны, и лучшие специалисты в разных областях науки там читали лекции, поддерживая веру людей в то, что оккупантам, несмотря на все их старания, не удастся уничтожить вековую культуру Франции.

«Бессовестная, неслыханно наглая пропаганда немецких властей, - пишет Риве Петену, - выводит из терпения жителей Парижа. Особенно возмущена молодёжь. И даже такому человеку, как профессор Русси, невозможно взять в руки студенчество. Его увольнение возмутило всех, кто его знает...» Через несколько дней после этого письма Петен уволил и доктора Риве.

В третьем письме профессор Риве уже открыто говорит всё, что он и его единомышленники думают о предателях из Виши. В этом последнем письме Риве пишет: «После двадцати двух лет военной службы, из которых - десять лет в походах, после того, как с 1908 года я стал заниматься научно-исследовательской работой и преподаванием, я вдруг услышал по радио, что меня уволили с поста директора Музея Человека...» К счастью, когда это письмо пошло по рукам, профессор Риве уже был в неоккупированной зоне, иначе ему вряд ли бы удалось избежать участи его друзей и единомышленников. Коллеги из Мексики, из Колумбии, знавшие и чтившие французского учёного, настойчиво звали его к себе. Вскоре он уехал за океан. Там он узнал о гибели Левицкого и Вильде.

12 декабря 1942 года Поль Риве выступил по английскому радио: «Восемнадцать месяцев я ждал возможности поговорить с вами, мои дорогие соотечественники, мои братья, мои французские друзья, - сказал он, - я хотел остаться со всеми вами, но меня заставили уехать...» Он говорит, что в далёкой стране он всегда старается рассказать о своей родине, «что вызывает глубочайшую симпатию!». Он верит, что Франция выйдет из испытания ещё более прекрасной и цветущей, что он скоро сможет вернуться домой и продолжать работу Музея с теми, кто стойко вынес тяжёлые годы...
В 1944 году, ещё до освобождения Парижа, за океаном была издана небольшая книжка доктора Риве, посвящённая памяти Бориса Вильде и Анатолия Левицкого. Туда вошли «Три письма» маршалу Петену, радиовыступление 1942 года и прекрасная речь, произнесённая на собрании Ассоциации стран Латинской Америки, - эта организация занималась помощью беженцам из оккупированных гитлеровцами стран Европы. Вот отрывки из этой речи, по которым ещё яснеестановится, почему Музей Человека, под руководством профессора Риве, сыграл такую большую роль в движении Сопротивления. «Этнология, или наука о человеке, есть школа оптимизма, - говорил Риве.- Происходит это оттого, что по своему характеру эта наука изучает историю человечества не на коротких отрезках, в короткие периоды. Эта наука обозревает всю эволюцию человечества с его возникновения, большими этапами, и поэтому не останавливается ни на периодах застоя, ни на периодах регресса, учитывая главным образом поступательное движение вперёд - прогресс. Поэтому такая концепция делает учёного-этнолога более стойким, даже если ему приходится, к несчастью, жить в такую трагическую и мучительную эпоху, какую мы сейчас переживаем. Он ждёт возрождения человеческого гения, которое непременно наступит после кризиса, ждёт с той верой, которую он почерпнул, изучая прежние кризисы, когда человек сумел преодолеть их и победить, продвигаясь каждый раз по восходящей линии к новым высотам...»

Дальше профессор Риве излагает свои надежды на будущий «Интернациональный Совет Объединённых Наций» - справедливый и демократичный. Он говорит о разоружении, о том, что надо добиваться и полного мира на Земле и социализации всех источников богатства и производства. «Это единственный способ ограничить роковую власть денег, национального и интернационального капитализма, который несёт такую большую ответственность за чудовищный кризис, переживаемый сейчас. Вот, в основном, та линия развития, те идеалы, которые этнолог может предложить на рассмотрение всего мира. Чтобы их привести в исполнение, нужна только добрая воля, большая уверенность и бесконечная вера в будущее человечества».

Снова запись Аньес Эмбер. «Я уже немного знала Вильде, когда была секретарём Ассоциации по изучению советской культуры. Вильде сделал у нас доклад об исследованиях Арктики. Я уже тогда оценила его холодный светлый ум, его исключительную личность. Радуюсь и горжусь, что познакомилась с ним поближе. Он русский - дитя революции,- ведь ему всего тридцать два года. С одиннадцати лет он зарабатывал себе на жизнь уроками. Вся его биография - сплошные приключения. Он стал гражданином Франции, воевал, попал в плен, бежал - и теперь работает вовсю...» Доктор Риве говорил Аньес: «У Вильде революция в крови, он знает технику революционной борьбы...»
О знакомстве с Вильде в предисловии к «Диалогу», напечатанном в журнале «Эроп», Клод Авелин пишет, что Борис «никогда не говорил ничего лишнего, что сотрудники газеты «Резистанс» даже не знали, кто был автором знаменитой передовицы». «Мы познакомились в кафе: он подошёл ко мне, широкоплечий, светловолосый, синеглазый, и, отведя меня в сторону, сказал, что он - зять моих близких друзей. - Говорят, вы работаете? - сказал он негромко. - А вы? - спросил я, и мы оба рассмеялись. С тех пор мы стали друзьями и сотрудниками. Я не знал человека, который лучше владел собой, а ему, с такими глазами, горевшими внутренним пламенем, надо было уметь себя сдерживать. Он походил на северное божество. Он был очень красив...» Кажется, нет ни одной области Сопротивления, ни одного рискованного дела, в котором в те дни не принимал бы участия Борис Вильде. В первое время главным его занятием была переправа французов и англичан через демаркационную линию в неоккупированную зону и дальше, через Испанию, в Англию - в войска «Свободной Франции». За одно это немцы расстреливали подпольщиков. А сколько раз Вильде сам нелегально переходил границу, рискуя головой, сколько наладил пунктов перехода - подробности до сих пор мало известны: он умёл молчать.
Неутомимо работала вся группа музея. Аньес Эмбер рассказывает: Вильде сказал, что прежде всего надо организовать издание газеты. Я объясняю Вильде, как мы распространяем листовки, как я стараюсь привлечь к этому делу простых людей - даже обывателей. Обычно я делаю вид, что получила листовки анонимно, по почте. И мне их переписывают, перепечатывают на машинке, в тысячах экземпляров. Самая живописная моя сотрудница - консьержка, мадам Хомс! Горит желанием «послужить делу»: ловко раздаёт листовки из своей каморки. Одна из её жилиц размножает их на машинке. Аптекарь с женой отправляют их в Фонтенбло, где у кого-то есть ротатор. Мы «забываем» листовки в метро, засовываем в пакеты...

В четверг Вильде придёт в пивную «У петуха» - я познакомлю его с Жаном Кассу. Предвкушаю заранее удовольствие от этой встречи. Вечером пойду расклеивать «бабочек»... Мои друзья радуются, как дети, и клеят их повсюду: в телефонных будках, в писсуарах, в метро. А наш швейцар на велосипеде едет за немецким грузовиком и приклеивает этикетки сзади к кузову!»
В «Истории Сопротивления» о группе Музея Человека сказано, что к концу 1940 года это была одна из самых первых и самых крепких групп. «Вильде и Левицкий выполняли самые разнообразные функции. Они не ограничивали свою деятельность ни территориальными границами, ни специальными заданиями. Вильде поручал верным людям наладить связь в Марселе, сам он во время поездок вербовал сотрудников, которые становились его представителями на юге. Одновременно он расширяет сферу действия группы во всех возможных областях. Идёт ли речь о спасении английских лётчиков, о переброске их через Испанию в Англию, о сборе сведений об аэродромах или базах подлодок, об организации «десяток», даже просто об антинацистской пропаганде, - Вильде никогда не говорит, что это его не касается. Наоборот, он считает, что его долг - взять на себя всё, что помогает Сопротивлению». И он умеет передать тем, кто с ним работает, свой энтузиазм, свой пыл и даже те иллюзии, которые он питает насчёт законспирированности организации.
Группа патриотов, сплотившихся вокруг «Резистанс» и «Либерте», занимала наиболее решительные позиции среди различных патриотических организаций этого периода. В наиболее отчётливой форме они говорили о необходимости борьбы против Германии. Правда, в отличие от коммунистов, они считали, что время вооружённой борьбы ещё не наступило, и вели пока лишь подготовку к ней: разведывательную работу, вербовку людей и переброску их, распространение нелегальной литературы, создание местных организаций. Но и эта деятельность требовала ежедневного и незаурядного мужества, героизма. 15 декабря 1940 года появилась первая массовая подпольная газете «Резистанс» («Сопротивление»). Название дал Борис Вильде. Он же написал передовицу. Вот её перевод.
«Сопротивляться! Этот крик идёт из глубины ваших сердец, из глубины отчаяния, в которое погрузило вас несчастье нашей родины. Это голос всех, кто не смирился, всех, кто хочет выполнить свой долг.
Но вы чувствуете, что вы оторваны друг от друга, обезоружены, изолированы, и в хаосе мыслей, разнобое убеждений, путанице мнений вы ищете ответа - где, в чём ваш долг.

Сопротивляться - это уже значит не сдаваться ни умом, ни сердцем, сохранить себя. Но главное - действовать, делать что-то реальное, конкретное, действовать осмысленно и целесообразно. Многие из вас пытались что-то делать - и часто теряли надежду, поняв свою беспомощность. Другие создавали небольшие группы, но и эти группы оказывались изолированными, беспомощными.

Терпеливо, настойчиво мы отыскивали эти маленькие группы и объединяли их. Теперь их уже много - в одном Париже чуть ли не целая армия таких людей - пылких и решительных, которые поняли, что необходимо действовать организованно, что. им нужна система, дисциплина, руководство. Какая система? Прежде всего - объединить вокруг себя, у себя дома тех, кого вы хорошо знаете. Из своей среды выбрать руководителя. Ваши руководители найдут проверенных людей, и те направят вашу деятельность и сообщат о ней нам, различными путями.

НАШ КОМИТЕТ,- КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ - ВОЗЬМЁТ РУКОВОДСТВО НА СЕБЯ. Он будет координировать ваши действия с действиями тех, кто сражается в рядах наших союзников. Ваша ближайшая задача - сорганизоваться так, чтобы в. день, когда вы получите приказ вступить в борьбу, вы были готовы. Привлекайте - но с разбором! -решительных людей, окружайте их самыми верными, самыми лучшими из вас. Утешайте и ободряйте тех, кто сомневается, тех, кто потерял надежду. Обнаруживайте тех, кто отрёкся от Родины, кто предал её, следите за ними. Ежедневно собирайте все полезные сведения и наблюдения и передавайте их вашим руководителям. Соблюдайте железную дисциплину, постоянную осторожность, абсолютную тайну. Не доверяйте людям нестойким, болтунам, предателям... Никогда не хвастайтесь, никому не исповедуйтесь! Старайтесь заниматься своим обычным делом. Позже мы дадим вам возможность включиться в действия, которые мы сейчас стремимся координировать.
Приняв на себя роль ваших руководителей, мы поклялись сурово и неуклонно идти на любые жертвы.
Вчера мы ещё не знали друг друга. Никто из нас не участвовал ни в давнишних спорах партий, ни в съездах, ни в правительствах. Мы прежде всего - независимые, мы - французы, и, взяв на себя дело, которому мы поклялись служить, мы живём одной только волей, одним стремлением, одной задачей - возродить Францию, чистую и свободную.

КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ».

После войны, в июне 1946 года, вышел «Бюллетень участников. Сопротивления 1940 г.». Редакция снова помещалась в Музее Человека. На обложке - портреты Вильде, Левицкого и Нордманна. В журнале много новых документов. Надо было установить какой-то статус, для этого идёт обмен письмами между председателем «Ассоциации резистантов 1940 года» и генералом де Голлем. Номер открывает статья главного редактора журнала – П. Т. Пелла. Он напоминает о тех, кто теперь старается всячески «замазать» своё пособниче ство врагу. Вот отрывок из его статьи: В июне 1940 года, едва немецкие войска успели овладеть Парижем, одна из самых больших и популярных газет столицы - «Матэн», которая не выходила всего два-три дня, сразу же пошла на службу к врагу : У её владельца - Бюно-Варилла - скоро нашлись подражатели. И мы увидели, как пышным цветом расцвела огромная пресса предателей: - и ежедневные газеты и периодика, которую широко поддерживали и контролировали, а часто непосредственно инспирировали гитлеровские оккупанты».

Придётся добавить, что среди этих газет тогда была и русская эмигрантская газета «Возрождение». Историю этой газеты подробно изложил один из её долголетних сотрудников, который впоследствии вернулся в СССР. Когда читаешь об этой газете, то рядом с её вполне благополучными читателями отчётливо видишь тех, кого мать Мария кормила, одевала и лечила в общежитии на улице Лурмель, кто мёрз на прекрасных французских бульварах и подбирал объедки в роскошных «русских» ресторанах, - десятки тысяч случайно попавших в изгнание нищих русских эмигрантов... Надо сказать, что, несмотря на горькую нужду, из них почти никто не пошёл на службу к нацистам...
Аньес Эмбер стала, как она себя называет, «настоящим сержантом-вербовщиком». Это она знакомит Вильде с лётчиком Роже Понсом. «Сегодня вечером, в кафе «Клозери де Лила» я назначила свидание Роже Понсу и познакомила его с Вильде. Они сразу очень понравились друг другу. Роже обещал, кроме всего прочего, доставить план подземного аэродрома, который как будто строят в Дрё. Вильде очень этим заинтересовался. Я предложила свести их со знакомыми испанцами - почти все они живут в подполье и хорошо знают, как взорвать танк одной удачно пущенной гранатой. Этот приём может пригодиться нашим военным, а Вильде совершенно ясно дал мне понять, что у нас, в Париже, уже есть около 12 тысяч вооружённых людей. Он даже поручил нам начать организацию военизированных «десяток». Бывшие участники: войны в Испании могут стать «преподавателями физкультуры» - обучать молодёжь военному делу». «Я, как охотничья собака,.подгоняю дичь к хозяину», - говорит о себе Аньес.
Жан Кассу и Аньес Эмбер уволены по требованию Виши: все знают об их прежних связях с левым движением, но пока ещё не знают, что они делают сейчас. Аньес всё чаще и чаще видится с Вилъде, всё больше помогает ему.
«1940. 15 ноября. Вильде зашёл ко мне очень расстроенный: ждал двух англичан, а ему передали, что приедет пять человек: их надо скрыть. «Куда я их дену, моих ребят?» - грустно говорит он». Аньес живёт у матери, и они обе готовы принять хотя бы одного из «ребят». И Вильде радостно ведёт к ним англичанина, который оказывается двадцатилетним поляком. Славный малый, он скрывается у Аньес неделю и, когда его кормят, с опаской спрашивает: «А это не по карточкам? Вам останется?» Потом его переправляют в армию де Голля.

Позже Эвелина вспоминала, как Борис вызвал её на «конспиративную квартиру»: там он прятал английского лётчика и просил Эвелину быть переводчицей, объяснить этому юнцу, как осторожно надо себя вести, когда его будут переправлять через «линию». «Но он ничего не понял, - пишет Эвелина, - и, когда мы вышли на вокзальную платформу, он вдруг стал передразнивать походку двух немецких офицеров, шедших впереди. Я чуть не.умерла от страха...»
Ещё не покидает французов чувство юмора, ещё Аньес, рассказывая о собрании редколлегии будущей газеты, пишет в начале декабря: «Вот и снесли наше первое яичко! И как же радовались мы на первом заседании редакционной коллегии! Жан Кассу, Марсель Абраам и Клод Авелин прячут волнение - настоящие парижане! Мы собрались в доме одного из наших друзей. В камине горят жалкие дровишки. Мы, все четверо, в восхищении: как славно, как приятно - не мёрзнуть! Хозяйка приносит нам чай - настоящий чай! - и кусочки хлеба с маслом. Так хорошо, уютно. Мужчины пишут, спорят. Я печатаю их статьи. Клод пишет несколько строк о военном положении - мы в шутку называем его «полковник Икс». Он мне говорит, чтобы я не ходила по улицам с пишущей машинкой. Бог мой, неужто за это можно попасться!.. « - Аньес была ужасно неосторожна! - рассказывал Клод Авелин. - Однажды она пришла ко мне с целой пачкой листовок, спрятанных в чулке под юбкой. И вот, чуть ли не перед самым окном, незанавешенным, в освещённой комнате, она задирает юбку и начинает вытаскивать листовки. Я её чуть не прибил!..»
Ноябрь и декабрь сорокового года всё же понемногу отучали и от неосторожности, и от легкомысленного отношения к угрозе террора, уже надвигавшегося на Париж. Расправа со студенческой демонстрацией 11 ноября стала как бы первым предупреждением: немцы шутить не станут. Главными зачинщиками были члены молодёжных коммунистических организаций. Первую анти-немецкую демонстрацию студенты решили устроить 11 ноября. В этот день французы всегда праздновали победу над Германией в первой мировой войне и у Триумфальной арки могила Неизвестного солдата была покрыта цветами.

По всем учебным заведениям летели листовки: «Студент Франции! Одиннадцатого ноября для тебя, как всегда, большой праздник. Несмотря на приказ оккупантов, пусть этот день останется днём нашего единства. Ты пойдёшь почтить память Неизвестного солдата ровно в 17 часов 30 минут. На лекции ты не пойдешь. День 11 ноября 1918 года - день великой нашей победы. День 11 ноября 1940 года станет сигналом к ещё более великим победам! Студенты! Объединяйтесь во имя Франции! Да здравствует Франция! Перепиши этот листок. Раздай его друзьям!»

Французская полиция получала распоряжение рассеять демонстрацию. Колонны школьников и студентов шли с трёхцветными флагами на площадь Этуаль. «Долой Гитлера! Долой Петена!» Несли два удилища - по-французски «де голль». Тысячный хор пел «Марсельезу». Но уже подъехали немецкие машины, ревели немецкие солдаты, кричали: «Расходись!» И - стреляли... Несколько студентов было ранено. Остальных разгоняли ударами прикладов. Но и под выстрелами звучала «Марсельеза»...Первая демонстрация состоялась. Сотни молодых были арестованы. Их помогали ловить предатели - сорок пронацистов, называвших себя «франсистами»: голубые рубашки, кобура с револьвером, гитлеровский салют. Первые «коллабо»...

Конец сорокового года. Нет угля, немцы вывезли всё продовольствие, ограбили все магазины. Карточки. Холод. Бесконечные очереди. Жан Тексье пишет теперь «Письма к Франсуа», брошюрка распространяется подпольно. В ней - вся правда о предателях Виши. Голодно, страшно...
Двадцать третьего декабря, почти что в сочельник, первый расстрел в Париже. Везде афиши на двух языках: утром расстрелян молодой инженер Бонсержан, который избил немецкого капрала в кафе, когда тот приставал к его друзьям. Бонсержан был задержан один. Он взял всю вину на себя. Афиши кончались угрозой: те, кто их сорвёт, будут отвечать перед гестапо. Но свидетели рассказывают: «В тот же час, как афиши появлялись на стенах, их рвали и пачкали. Тогда почти у каждой поставили полицейских: конечно, они не давали рвать афиши, но всякий, кто хотел, клал внизу трёхцветные букетики, горы цветов росли, закрывая тротуары».

Всё же они остались французами, эти ажаны...И понимали, что «предусмотрительный победитель», о котором писал Гитлер, уже перестал церемониться с «побеждёнными». Подходил сорок первый год, когда Гитлер подписал себе смертный приговор.
...Цепкость ассоциаций - непреодолимая штука: как тут не повторить то, что рассказывала мне Ивонн Оддон, близкий друг Левицкого, библиотекарь Музея Человека, приговорённая вместе с другими к расстрелу, который был заменён каторгой. Сейчас она - вице-президент «Содружества Сопротивления 1940 года» и работник музейного отдела ЮНЕСКО. Мы завтракали в кафе «ЮНЕСКО», в новом здании, где помещается ИКОМ - объединённый комитет всех музеев мира. Зашёл разговор о тех месяцах перед судом, когда обвиняемых непрестанно вызывали к немецкому прокурору. Ивонн подтвердила, что он и впрямь был похож на жабу, как о нём написала Аньес. И вдруг Ивонн улыбнулась: - Это вам будет интересно,- сказала она.
...Октябрь сорок первого года. В кабинете прокурора - огромная карта СССР. Флажки со свастикой рвутся к Москве. «Видите, теперь наш фюрер уже там!» -торжествующая жаба ухмыляется. «Наш Наполеон тоже был там»,- спокойно говорит Ивонн. - Он тут же велел меня увести, - добавляет она. И мы начинаем говорить о Вильде, о его друзьях, о том, что сделала Ивонн для того, чтобы сохранить память о первых участниках Сопротивления... Тогда, в Париже, в шумном разноплеменном, пёстром кафе мне было как-то неловко расспрашивать - почему Ивонн называли только «невестой» Левицкого: я знала от Эвелины, что они много лет были неразлучны. Всё стало на место, когда мы с Ивонн провели вечер вдвоём, в моей московской квартире: она при-ехала на симпозиум музейных работников в 1975 году, сначала - в Ленинград, где им был устроен изумительный приём в одном из самых красивых залов Эрмитажа, а потом - в Москву. Первый раз Ивонн была у меня днём, недолго, но в последний, предотъездный вечер вдруг позвонила: «Я не хочу идти в оперу, очень устала, можно мне побыть с вами?». Я уложила её на диван, тепло укрыла её крошечные ножки, и мы весь вечер говорили так, как очень редко удаётся двум, в сущности, малознакомым людям.

И Анатолий Левицкий стал для меня не отвлечённым «образом» учёного, героя, верного друга Вильде, но совсем реальным живым человеком. Анатолия Левицкого многое .роднило с Борисом Вильде: оба они не были «детьми русских эмигрантов», как их неоднократно называли в разных книгах. Оба родились в России: Вильде - под Петербургом, Левицкий в 1901 году в селе Богодухов, близ Москвы. Оба учились в русской школе, поступали в русские (или полуэстонские, как Вильде) университеты, оба оказались за рубежом в юности, уже почти сложившимися людьми. Тогда, в Москве, Ивонн Оддон рассказала мне только о тех годах, которые Анатолий Сергеевич прожил за границей. Подробно о его семье я узнала от его двоюродного брата, ныне покойного, Виталия Александровича Левицкого. Бедный Виталий Александрович... Он уже тогда, в мае 1980 года, когда я приехала к нему в Ригу, был смертельно болен. Но как он великолепно держался, этот старый моряк, ветеран Отечественной войны, прямой, высокий и необыкновенно похожий на своего парижского кузена - того «Толика», которого ему в школьные московские годы непрестанно ставили в пример. Как он радовался нашей встрече, как сердечно принимали меня они оба - он и его вторая жена, Екатерина Георгиевна, так скрасившая последние годы его жизни. Он отдал мне некоторые документы и рижскую газету, где в статье «Семейный альбом» младшие Левицкие - сын и внук Виталия Александровича - рассказывали сотруднику газеты о своей семье.

Да, удивительная семья. Уже дед Анатолия, Александр Александрович, был народником, очень известным агрономом, другом многих революционеров. Его чуть не убили бандиты в 1905 году, когда он, русский агроном, бросился в толпу «чёрной сотни» во время погрома на Украине, защищая мирных людей от громил. Он погиб позже, в схватке с белобандитами на Дону, уже после Октября семнадцатого года. Бабушка Анатолия, с тремя мальчиками, успела убежать, скрывалась в лесу, пока не пробралась к своим. Все три сына её - отец Виталия Александровича Александр Александрович, отец Анатолия Сергей Александрович, и знаменитый доктор Левицкий, чьей памяти посвящена одна из витрин музея в Подольске,- стали москвичами. Виталий Александрович рассказывал, что и он и его братья всегда знали о том, что Вячеслав, их старший брат, «связан с революционерами». Сам Виталий принял Октябрьскую революцию с радостью, стал членом партии, моряком... Но и он только впоследствии узнал, что его брат, доктор Вячеслав Левицкий, перевозил нелегальную литературу из-за границы и один раз чуть не попался со статьями Ленина для «Искры», которые он вёз из Швейцарии, «привязанными к животу», как он рассказывал родным уже после революции.
Анатолий Левицкий вырос в состоятельной семье: его отец был известным адвокатом, юрисконсультом у Саввы Морозова. «Толик» отлично учился и в детстве был таким же тихим и ласковым, как и в парижские дни. Он рано потерял мать. Младшая сестра с детства болела, ходила с трудом. Отец Анатолия в начале 1914 года увёз её лечить в Швейцарию, в санаторий. В июле этого года началась Первая мировая война - девочка лежала в гипсе,- вернуться было невозможно. Анатолий окончил гимназию, собирался поступать в университет. Но в 1918 году он решил уехать к отцу и больной сестре. Тут помогли связи доктора Вячеслава Левицкого, мне и об этом рассказывал Виталий Александрович: «Надо было достать визу, заграничный паспорт. Это было довольно затруднительно, но наш брат, доктор Левицкий, поехал прямо в Кремль, к Ленину, и Анатолию дали разрешение - выехать за границу к семье, живущей в Швейцарии». Но Анатолий Сергеевич прожил в Швейцарии недолго: он мечтал учиться в Сорбонне, заниматься тем, что его интересовало уже в школьные годы: он много читал по истории Сибири и ему хотелось стать этнологом, и в частности заняться историей шаманизма. Больше всего тогда этим вопросом занимались на кафедре этнологии в Сорбонне. И Левицкий уехал в Париж.

Средств никаких. Отцу с больной сестрой тоже живётся нелегко... Левицкий - шофёр ночного такси - всё же учится в Сорбонне. Он уже пережил большую трагедию. Я не знаю о ней подробно, но Ивонн Оддон сказала, что он рано женился и его маленькая падчерица погибла в автомобильной катастрофе, а её мать тяжело и безнадежно заболела и была обречена на постоянное пребывание в психиатрической больнице. Больше я ни о чём не расспрашивала и только слушала, с какой любовью говорит Ивонн о своём друге, которого она называла «Тото». И когда они, «весело болтая», как пишет Аньес Эмбер, прощались в тюрьме, он - приговорённый к расстрелу, она - которой расстрел уже был заменён каторгой, - все знали только одно: они любили друг друга, они были верны друг другу в работе, в опасности, перед лицом смерти...

Эвелина говорила, что в Музее Человека Левицкий пользовался огромным авторитетом. В 1931 году он блестяще защитил дипломную работу в Институте этнологии и поступил в Этнографический музей техническим работником. Ученые сразу оценили глубокие знания этого «простого техника», как он себя называл. Он специализируется по этнографии народов Северной Азии, делает доклады в научных обществах, продолжает работу в Высшей школе. В 1937 году, когда Этнографический музей уже стал Музеем Человека, Левицкий организует в нем отдел сравнительной технологии и становится главой отдела. В 1938 году представляет Францию на международном конгрессе в Копенгагене, объезжает всю Европу, где его имя уже хорошо известно специалистам. С первых дней .войны Левицкий проходит офицерскую школу и до «позорного перемирия» командует на фронте взводом, особо отличившимся в боях. Возвратившись в Париж, берет в свои руки всю технику подпольной группы - типографию, транспорт, добычу бумаги, хранение готовых листовок и газет.
...В углублении крепостной стены на Мон-Валерьен не хватило места для всех семерых. Вильде, Левицкий и Вальтер остались втроем и видели, как упали их товарищи. По их требованию им не завязали глаза.
Чем больше читаешь и пишешь о французском Сопротивлении, тем труднее сдерживать себя, чтобы не вводить все новые и новые имена, не рассказывать о самых невероятных подвигах, самых фантастических судьбах людей, и, конечно, о героической «партии расстрелянных», как называли Французскую компартию. Но приходится ограничиваться только рассказом о первых семи месяцах и только о тех, кто был связан с группой Музея Человека, то есть с Борисом Вильде.
Семь месяцев - лето, осень, зима - от июля 1940 до марта 1941 года. Налаживание связи с группами на юге, на севере, передача ценнейших сведений штабу «Свободной Франции». Борис исчезает из Парижа, появляется вновь, он видит, как разрозненные группы постепенно объединяются, как в хаос вносится «структура» - любимое слово Вильде. В его отсутствие работой группы руководит Левицкий. Вместе с Ивонн они по-прежнему работают в музее - там все еще идет научная работа, проводятся экскурсии, собрания, отчеты...А внизу, в полуподвале, откуда есть выход прямо в сад, ротационка печатает в сотнях экземпляров газету «Резистанс».

11 февраля 1941 года гестаповцы окружили музей и после обыска увели Левицкого и Ивонн. Но почти никаких вещественных улик при обыске не нашли, все могло бы повернуться иначе, если бы в группе Музея не было настоящего, опытного и усердного предателя. Психопатология предательства еще не изучена. Четыре евангелиста по-разному описывают легендарное предательство Иуды, по-разному объясняют, что заставило его предать Христа.

Добрый Матфей рассказывает, что Иуда пошел к первосвященникам и сказал: «Что вы дадите мне, и я вам предам Его». Они предложили ему 30 сребреников, и с того времени он искал удобного случая предать Его. А потом Христос говорил с учениками, и вот Иуда, один из двенадцати, пришел, и с ним множество народа с мечами и копьями, и Иуда дал им знак, сказав: «Кого я поцелую, тот и есть - возьмите Его». И тотчас, подойдя к Иисусу, поцеловал Его. И дальше именно Матфей рассказывает, что Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил 30 сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: «Согрешил я, предав кровь невинную...» И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился...Но первосвященники не взяли эти деньги, сказав, что это «цена крови».
«Да, Гаво получил цену крови», - сказал немецкий судья Роскотен, которого вызвали в 1949 году на процесс Гаво, вероятно не думая, что цитирует первосвященников. Альбер Гаво, предавший за деньги десятки людей, но не раскаявшийся, как Иуда, - бывший летчик. Через других летчиков он познакомился с Вильде в конце ноября сорокового года, когда Борис искал способы переправлять людей из оккупированной зоны. Гаво работал блестяще, у него были огромные связи, верные люди во всех районах Франции. Первое время, - вероятно, месяца два-три - все операции проходили отлично, и Гаво стал незаменимым помощником, спокойным, выдержанным, деловым.

- Хотите, я вас познакомлю с замечательным малым? - спросил Вильде Клода Авелина. - А это нужно для газеты? - спросил его Авелин и после отрицательного ответа сказал: - Тогда не стоит...- И это спасло мне жизнь, - рассказывал мне Авелин. - Гаво не знал ни меня, ни Жана Кассу,и нам удалось обойтись без его «помощи»... Вильде настолько доверял Гаво, что привел его к Вейль-Кюриелю - одному из будущих сотрудников де Голля, который должен был срочно уехать из Парижа. Вейль так описывает эту встречу: «Я уничтожал у себя дома кое-какие бумаги, когда вошел Вильде с незнакомым мне типом, которого он назвал Алъбером Гаво. Это был человек лет тридцати - тридцати пяти, коренастый, бледный, с головой, втянутой в плечи, с бегающим взглядом прищуренных глаз. «Я выбрал Гаво, - сказал мне Вильде, - он будет вас сопровождать до отъезда и свяжет со своими друзьями в Бретани. Он проследит, чтобы все сошло благополучно, и потом доложит мне. Если вам что-нибудь понадобится, пока он будет при вас, можете ему все поручить - он в полном вашем распоряжении». Но Гаво ловко срывает отъезд Кюриеля и ни у кого не вызывает подозрения, хотя гестапо забирает тех рыбаков, которые должны были переправить в Англию многих людей.

Декабрь. Канун сорок первого года. В семье Лотов встречают Новый год. Борис в Париже. Эвелина вспоминает этот вечер уже в 1942 году: весь этот год, после гибели Бориса, она вела дневник, где каждая страница - об их прошлой жизни.
«17 мая. Парадный черный костюм Бориса... Как странно - костюм ничего не напоминал, но потом я заметила белый шелковый платочек в нагрудном кармашке и вдруг увидела Бориса в этом костюме. Он в нем казался стройнее и был очень элегантен. Мадам Леконт (наша соседка) недавно вспоминала встречу Нового года, которую они провели у нас: «Борис был такой красивый в этот вечер и так элегантен, так изящен...» Да, я помню, как мы, все семеро, сидели около моего камина, за круглым столом, а на столе - печенье, фрукты, шоколад. Ирэн даже достала настоящий кофе. Все это, конечно, в те дни уже было величайшей роскошью. Борис внес в этот вечер столько веселья, сдержанного, но такого искреннего. Мы все были полны надежд, несмотря на грустную действительность...»
К несчастью, год начался с беды: французская полиция совершенно случайно арестовала двух студентов, у них нашли список имен - и среди них имя адвоката Нордманна. Тогда же Гаво начинает действовать: он предлагает Вильде переправить Нордманна, но уже на вокзале агенты гестапо хватают адвоката и «упускают» Гаво. Тот снова начинает помогать Вильде, которому приходится в середине января срочно уехать в Тулузу, чтобы связаться с другими группами. Левицкий продолжает работу в музее, посвящая во все дела Гаво, который ловко прикрывает свою истинную деятельность несколькими удачными поездками в неоккупированную зону, куда он переправляет кого-то из военных.

Январь 1941 года. Объявление в газете «Матэн»: арестован адвокат Нордманн «за распространение газеты «Резистанс». Вильде говорит Аньес, что Нордманн был жертвой чьей-то неосторожности: он и не подозревает, что это работа Гаво.

В одну из встреч с Вильде Аньес увидела, как к Вильде подошел худенький черноволосый мальчик, в синем комбинезоне, со значком автомобильной компании «Форд». Поговорив с ним и отправив его из кафе, Борис сказал Аньес, что этот мальчик - его связной, по прозвищу «Мальчуган». - Завтра он уезжает в ту зону, - сказал Борис и добавил, что Мальчуган отлично выполняет самую опасную работу - с помощью «верного» Гаво.
Двадцатого января Вильде уезжает в Тулузу: официально он получает отпуск из музея «для поправки здоровья»: у него действительно никак не заживает раненое колено, но это лишь предлог для поездки. «Вильде, как и другие, - пишет Аньес, - считает, что в неоккупированной зоне пропаганда еще нужнее, чем в оккупированной: тут немцы сами об этом «заботятся», а в той, якобы «свободной зоне», чума не так бьет в нос, в уши, в глаза, а главное - в мозги, которым не хватает информации». Начало февраля. Борис - в Тулузе, Левицкий и Аньес вместе с редакторами «Резистанса» все шире распространяют газету. «Мальчуган» привозит Аньес несколько тысяч конвертов. Газета идет через тайный почтовый ящик. Кто мог бы подумать, что владелица лавки молитвенников, изображений святых и религиозных книжек так ловко будет прятать пачки газет и так незаметно передавать их по назначению. Но тревога растет. Левицкий предупреждает Аньес: из Берлина вызваны специальные отряды полиции. «Ну и пусть!» - говорит Аньес.
О встрече с Вильде в Тулузе, в начале марта 1941 года, перед его благородным - и безрассудным! - возвращением в Париж после ареста Левицкого и Ивонн Оддон, мне рассказывала Ирина Гржебина - мой парижский друг. «Мы сидели вдвоем, в кафе. Борис был очень грустен, молчалив, сказал, что возвращается в Париж, что это необходимо и что там «дела плохи». Он очень торопился - мне казалось, что он кого-то ждет. Прощаясь, он неожиданно поцеловал меня и сказал: «Прощайте, мой друг... Больше мы, наверно, никогда не увидимся».

Ирина - одна из трех дочерей известного издателя 3. И. Гржебина - выросла в Петербурге, переехала с родителями сначала в Берлин, где ее отец был директором советского издательства, потом - в Париж. ЖИЗНЬ была нелегкой, родители болели, девочки рано осиротели и прошли всю суровую школу эмигрантской жизни, вырастили младшую сестру, учились и работали: обе старшие - балерины, ученицы знаменитой Преображенской. Наконец им удалось снять огромное двухсветное ателье, где они устроили «Студию русского танца» и куда «на огонек» так любили приходить молодые их друзья - Борис Вилъде и Володя Варшавский. «Ирэн не понимает моей привязанности к русским монпарнасцам, - написал в дневнике Борис, - но ведь столько общего в нашей судьбе, в нашем прошлом...»

«Мы звали Бориса «Ваничкой», - говорила Ирина, - такой он был белокурый, голубоглазый, а Варшавского - «Петей»... Они с таким удовольствием приходили по праздникам, ели наши борщи с кулебякой, пели с нами русские песни, читали стихи. О судьбе Бориса я узнала только после освобождения... Тогда я поняла, почему он так грустно прощался со мной в Тулузе. Видно, знал, что его ждет...» Не только в студии Гржебиных, на веселых шумных «посиделках» встречался Вильде с русскими эмигрантами. В самом начале парижской жизни он бывал и у Мережковских по воскресеньям, но никогда не принимал участия в спорах и дискуссиях, играл с кем-нибудь в шахматы, слушал внимательно, «всегда немного иронично», как пишут те, кто его там видел. Вскоре он перестал там бывать, вошел в другую среду: сначала в объединение молодых поэтов «Кочевье» - кружок довольно левонастроенной молодежи, потом, в 1938 году, в антифашистский кружок, основанный Ильей Исидоровичем Бунаковым-Фондаминским, который называл это сообщество «Орденом русской интеллигенции». Об организаторе «Ордена» - самом «Ильюше», как его ласково называли участники встреч у него на квартире, все вспоминают с особой теплотой.
Молодой русский писатель Сирин, прославившийся потом под своей настоящей фамилией - В. Набоков, - человек отнюдь не сентиментальный, даже скорее язвительный, так пишет о Бунакове-Фондаминском в. своем автобиографическом романе «Другие берега».
«...В течение нескольких лет я навещал Париж для публичных чтений и тогда обычно стоял у Ильи Исидоровича Фондаминского. Политические и религиозные его интересы мне были чужды, нравы и навыки были. у нас совершенно различные, мою литературу он больше принимал на веру, - и все это не имело никакого значения. Попав в сияние этого человечнейшего человека, всякий проникался к нему редкой нежностью и уважением. Одно время я жил у него в маленьком будуаре рядом со столовой, где часто по вечерам происходили собрания, на которые хозяин благоразумно меня не пускал. Замешкавшись с уходом, я иногда невольно попадал в положение пленного подслушивателя; помнится, однажды двое литераторов, спозаранку явившихся в соседнюю столовую, заговорили обо мне: «Что, были вчера на вечере Сирина? Ну как?» - «Да так, знаете!» Диалог, к сожалению, прервал третий гость...»
«Петя» Варшавский - активный участник «Ордена» - был мобилизован одновременно с Борисом Вильде. В письме к приятелю он пишет, что «играет в бридж со славными людьми. Это все - мелкие служащие и т. д.». «Когда я думаю - на кого же мы будем опираться в нашей борьбе за лучшее, более справедливое и братское общество, мне кажется, что именно здесь мы легче всего найдем поддержку и понимание. По русским понятиям это - полуинтеллигенция, но я не нашел в них ни одной из тех одиозных черт, которые были связаны с этим словом в России...» В переписке (1939 -1940 годы) друзья часто вспоминают «Орден»; наконец-то после, так сказать, умозрительной теоретической борьбы с фашизмом они встретились с ним лицом к лицу.

«Простые французы» - к ним обращены и «33 совета оккупированному», и первые слова передовицы Бориса Вильде в газете «Резистанс»: «Сопротивляться! Это слово идет из глубины ваших сердец, из глубины отчаяния...»
Еще несколько слов о судьбе Бунакова-Фондаминского. После того как гитлеровцы вошли в Париж, все уговаривали «Ильюшу» уехать - уже готовились желтые звезды для «неарийской расы», хотя победители, как мы знаем, еще кокетничали с парижанами и не трогали «мирных обывателей», даже принадлежавших к «низшей расе». К Бунакову зачастил «очень культурный немец-книголюб», знакомый по студенческим дням в Берлине. Он уверял «Ильюшу», что ему-то нечего бояться. Гость перебирал книги, вел ученые разговоры. Во время облавы на евреев арестовали и Бунакова, а «книголюб» увез всю его библиотеку к себе, в Берлин. Бунаков умер в лагере «своей смертью» - от голода. Он мужественно отказался бежать, когда представилась какая-то возможность. Перед смертью принял православие...
Все друзья, которым удалось бежать из Парижа, особенно профессор Риве, пытались удержать Бориса от возвращения в Париж. Аньес Эмбер через связного - Мальчугана - умоляла его не приезжать: Ирэн и вся семья были уверены, что Борис поймет, чем он рискует теперь, когда разгромлена группа.

«Для меня тяжелый удар—отсутствие моих товарищей, - записывает Аньес в марте. - Мы с Жаном Дювалем решаем привлечь на помощь Броссолета - он становится главным редактором газеты...». Возвращается из Тулузы Мальчуган. Вильде передает с ним, что надо во что бы то ни стало продолжать выпуск газеты, чтобы снять подозрение с арестованных товарищей.
Март 1941 года. Аньес знакомится еще с двумя товарищами Вильде - с «очаровательным юношей» Пьером Вальтером, эльзасцем, который выполняет некую сугубо секретную работу и поэтому скрывается в небольшой гостинице за вокзалом Сен-Лазар. Хозяйка гостиницы и ее дочь ловко прячут и беглых англичан и «подозрительных» французов. У них Аньес знакомится со вторым помощником Вильде - Жоржем Итье, бывшим преподавателем лицея. Итье перевел профессора Риве через демаркационную линию, постоянно переправлял английских летчиков, пересылал документы и газету «Резистанс». Жорж Итье и Пьер Вальтер стали последними жертвами Гаво и погибли вместе с Вильде на Мон-Валерьен.
Когда привыкаешь к человеку, знаешь тысячи самых мелких подробностей его жизни, встречаешь его близких, его друзей, читаешь их книги, письма, дневники, - становится почти физически больнописать о его черных и страшных днях. Пусть расскажут другие о том, как, вопреки всем предупреждениям, просьбам, уговорам, Борис Вильде в конце марта сорок первого года вернулся в Париж. Аньес Амбер, ничего не подозревая, открыла дверь на звонок. «Все утро я спокойно печатала на машинке материал к следующему номеру газеты, как вдруг раздался звонок. Открываю двери - Вильде! Он улыбается - он даже не загримирован, не переодет. - Да вы с ума сошли! Вот так я его встретила. Оказывается, он не получил последних писем, где его предупреждали (в который раз!) о том, что творится в Париже, как опасно ему возвращаться. -Надо было вернуться, - коротко объясняет он.

Мальчуган в Тулузу не приехал: очевидно, он арестован. Я продолжаю бранить Вильде, умолять его немедленно вернуться в ту зону. Он ласково подсмеивается надо мной и, не входя в подробности, объясняет, что его присутствие в Париже было необходимо. - Хорошо, а если вы попадете в тюрьму? Он смеется в ответ: - Дорогая моя, все мы там будем, и вы отлично это знаете. Его забавляет портрет Маршала, украшающий мою комнату. - А это, - объясняю, - для господ из гестапо! И мы хохочем, как сумасшедшие. Это так похоже на Распятие, которое в шестнадцатом веке вешали у себя гугеноты, чтобы сбить с толку своих врагов!

Вильде говорит, что потерял след Пьера Вальтера. Я с гордостью рассказываю о нашем знакомстве и обещаю сегодня же свести их у друзей, где мы все должны собраться к шести часам. Я зашла за Вальтером в его берлогу, и, непрестанно оглядываясь, не следят ли за нами, мы отправились вместе к Жану и Колетт, где уже собрались все наши друзья. Вильде отчитался перед нами в своей работе... Лион, Марсель, Тулуза. Мы все больше ощущаем его поразительный ум, его высокие моральные качества. Мы обсуждаем возможность печатать наши материалы в «свободной» зоне. Вильде собирается наладить много важных дел. Я прощаюсь с ним и с Пьером Вальтером... Через неделю мы должны встретиться на той же квартире».
Судя по всему, Вильде уже несколько дней скрывался в Париже, не заходя домой. Только к вечеру 25 марта Борис приехал в Фонтене-о-Роз. Через год, 25 марта 1942 года, Эвелина записывает в дневнике: «Мама только что напомнила мне, что сегодня вечером исполнился ровно год с тех пор, как мы видели Бориса в последний раз. Только подумать, что я тогда ничего и не подозревала, ничего не замечала и почти ничего не запомнила! Как он приехал? Все мы, конечно, растерялись, родители были перепуганы. Ирэн встретила его очень сердито: неужели он не знает, что делается, не слыхал про аресты, про налет гестапо на Музей Человека? Нет, он все знал, но ему необходимо было вернуться. Сначала мне казалось, что он очень в себе уверен, и я как-то не совсем понимала, в чем дело. Я даже не помню, когда он ушел, но меня и родителей охватила смутная тревога, и мы все прислушивались к свисткам патрулей, хотя мы и до того постоянно слышали их в темноте. Помню, что Ирэн с горечью упрекала Бориса за легкомыслие, хотя, может быть, и не стоило его в чем-то упрекать. Но я вспоминаю потемневшее суровое лицо Ирэн - она сидела на диване, рядом с ней Борис, немного смущенный и растерянный, хотя он и пытался сохранить свой обычный шутливый тон. Родители были явно расстроены, обеспокоены, а я все старалась расспросить его о жизни в той зоне... Потом Ирэн с Борисом поднялись к себе, наверх. Я осталась внизу, а мама пошла за ними и потом сказала, что Борис сидит и нервно курит, а Ирэн насупилась и молчит. Очевидно, она так и не успокоилась.